Оно сломалось

23 марта 2231 года, 10:03 местного времени, Санкт-Петербург.

Будильник я, конечно, проспал.

Но кому какая разница — шеф ждёт меня не раньше одиннадцати, а его главный лозунг: «Выполняй свою работу, не забудь про важные встречи, не опаздывай на вылет в командировку и не спали́ оборудование. А чем ты занят в промежутках — твоё дело. Но я рекомендую тебе изучать документацию.»

Документацию я, разумеется, не изучал. Мы с ребятами до рассвета рубились в одну ретростратегию — четыре на четыре против команды ИИ. Он нас знатно отделал. А потом мы его — всё зависит от настроек агрессивности ИИ и количества выпитого кофе. «Yes, Commander» снилась мне остаток утра.

Короткий душ, завтрак с прекрасным видом на Питер из окна моего сто семьдесят третьего этажа. Красиво. Каждое утро красиво. И вот я уже готов побеждать драконов. Ну, если потребуется. Идём на работу.

---

Кресло, очки, и Питер за окном исчезает. Вместо него — рабочий стол, чаты, панели мониторинга. Виртуальный офис. Физических офисов у нас нет — зачем, если вся работа в сети? Начальник на месте, Борис и Михаил, кажется, ещё и спать не ложились.

Работа — это TransRepairerIncorporated. Между собой мы зовём себя «ТрансНалажаемс».

Суть простая: как ни стараются промышленные гиганты мысли сделать оборудование, которое не ломается, и ИИ, который во всём разберётся, — периодически что-нибудь где-нибудь требует обслуживания человеком с двумя руками, растущими из правильных мест. Содержать свой штат наладчиков эксплуатантам не рентабельно — «зачем, если всё само работает». Но на всякий случай договор сопровождения заключают. И если что-то где-то не работает как нужно — появляемся мы, все в белом.

Я — младший наладчик автономных систем управления. Выпускник Петербургского электротеха, год стажировки, год самостоятельной работы. Мелкие задачи, короткие выезды на орбитальные объекты: прилетел, подключился, перезапустил, улетел. Рутина.

Дальних командировок было ровно одна — с Борисом, моим наставником. Я там в основном смотрел круглыми глазами и подавал инструменты. Борис делал всю работу и объяснял, что делает. Я старательно кивал.

— Всем привет! — Начальнику: — На месте.

Звонок от шефа почти сразу:

— Павел, привет. Я бы хотел, чтобы ты на Коперник-4 сгонял. Запрос от эксплуатации. Добывающий комплекс под управлением «Владислава» не отвечает на запросы, нужна диагностика, может, ремонт. Возьмёшься?

— Да, конечно. Какие подробности?

— Подробностей не знаем. Скорее всего, проблема только со связью. Была похожая история полгода назад — отправляли Бориса, там перезапуском всё ограничилось. У Бориса сейчас большая загрузка. А тебе самое то — первая самостоятельная дальняя. Текущие работы пока на паузу, там ничего срочного. Ольга сейчас документы подготовит и билеты закажет. Как раз на буксир успеешь — он через десять дней отправляется.

Повезло. Борис был бы рад за меня — он давно говорил, что пора уже отпускать птенца из гнезда. Правда, Борис имел в виду орбитальные станции посложнее, а не другую звёздную систему.

Ольга — мой персональный ИИ-ассистент — уже оформляла допуски, пока я допивал кофе. За ухом тихо пискнула гарнитура: билеты, маршрут, чек-листы.

— Маршрут построен, — сказала она. — Питер — космодром Западный-3 — орбитальная пересадочная — пояс астероидов — буксир до системы Коперник. Общее время в пути — около месяца.

Месяц. На другой конец галактики — дёрнуть рубильник и обратно. Нормально.

Рюкзак собрался за десять минут: рабочий комбинезон, персональник, очки, зарядка, два протеиновых батончика на перекус в дорогу. Инструмент не брал — на объекте всё есть, зачем тащить через полгалактики.

---

Дорога до космодрома — полтора часа на скором «Чибисе». За окном: Питер, пригороды, поля, Смоленская область. Космодром Западный-3 — плоская бетонная равнина с рядами стартовых площадок, ангарами и вечным ветром.

Дальше — перегруженный рейс на «Фениксе» до орбитальной пересадочной. Три часа в кресле, зажатом между инженером с планшетом и женщиной, которая всю дорогу смотрела в иллюминатор и тихо ахала. Первый раз в космосе, видимо. Я вспомнил, что на своём первом рейсе тоже ахал. Потом привык.

С пересадочной — грузо-пассажирский рейс с вахтовиками до складского комплекса в поясе астероидов. Вахтовики — народ тихий, спали всю дорогу. Я последовал их примеру.

---

Буксир «Никита-2» ждал на причале складского комплекса в поясе астероидов.

Буксир — это, по сути, летающий склад. Снаружи — контейнерные блоки, двигательная секция сзади, жилой модуль спереди. Пилотирует ИИ. Корабль, спроектированный без сантиментов: сто двенадцать стандартных контейнеров с оборудованием и расходниками для комплекса, эскадрилья грузовых дронов на внешней подвеске, жилой модуль на две каюты, камбуз, санузел. На стыковочном узле — малый челнок: пристыковали для меня, обычно буксир летает без пассажиров. Пилоту каюта не нужна — живёт в бортовом вычислителе. Я — единственный пассажир.

Выбрал левую каюту. Она отличалась от правой расположением иллюминатора — слева. Да, я гений логики. Восемь квадратных метров, койка, откидной столик, иллюминатор размером с тетрадный лист. Стены — светло-серый пластик, без единой царапины. Пахло новым: полимером, фильтрованным воздухом и чуть-чуть — машинным маслом из вентиляции. Закинул рюкзак на койку, сел рядом. Матрас тонкий, но для невесомости сойдёт — всё равно большую часть полёта притяжения не будет. На стене у изголовья — панель климат-контроля, розетка, крючок для сетки. Неделя в этой коробке. Бывало и хуже — на первом выезде с Борисом мы трое суток жили в буксире ещё теснее этого.

Буксир летит от пояса астероидов до точки прыжка на ионной тяге. Потом — прыжок. Щелчок, лёгкое головокружение, и ты в другой звёздной системе. А оттуда — снова ионная тяга до планетоида: подход, торможение, орбита. Всё путешествие — не секунда, а дни.

Первые три дня я честно работал: читал документацию по комплексу, смотрел учебные видео про перезапуск промышленных ИИ, Ольга составляла чек-листы. На четвёртый день документацию я закончил.

— Ольга, что там ещё есть?

— Дополнительные материалы по системам типа «Владислав-4.2». Триста восемьдесят страниц технического описания.

Я открыл первую страницу. «Введение. Настоящий документ описывает архитектурные принципы построения специализированного промышленного ИИ-оператора…» Закрыл.

— У меня сейчас мозг вскипит. Можешь предложить что-нибудь не столь… научное?

— У тебя в медиатеке тысяча двести фильмов, игровой симулятор—

— Симулятор, — сказал я. — Немедленно.

Симулятор выживания на чужих планетах. Собирал ресурсы, чинил корабль, фоткал закаты. На следующий день я, мучимый совестью, снова открыл документацию — всё-таки это была моя работа. Дед бы сказал: «Сначала разберись, потом чини.» Правда, дед имел в виду механизмы, а не триста восемьдесят страниц сухого текста. Но мысль я уловил.

---

Прыжок прошёл буднично. Щелчок, короткое головокружение — и за иллюминатором уже другие звёзды. Система Коперник. Полторы тысячи световых лет от дома. Звучит страшнее, чем ощущается, — прыжок занял меньше секунды.

Дальше буксир шёл на ионной тяге: подход к планетоиду, торможение, заход на орбиту — ещё несколько дней ожидания.

---

— Вот он, — сказала Ольга.

Я прилип к иллюминатору.

Коперник-4 был серым. По-настоящему серым — тёмно-пепельным, почти антрацитовым на теневой стороне. Поверхность затягивала пылевая дымка — плотная, рыжевато-бурая, как смог. Местное солнце пробивалось сквозь неё тусклым пятном. Где дымка редела, проступал рельеф: рваные борозды карьеров, грунтовые дороги. С орбиты комплекс угадывался с трудом — кучка тёмных точек, сбившихся в тесную группу.

Нигде ни огонька.

— Ольга, что с комплексом?

— Аварийные навигационные маяки работают — это хорошо. Производственная активность не наблюдается: вся техника остановлена. Основное освещение выключено.

— Мёртвый?

— Не отвечает на запросы. Хотя именно поэтому мы здесь.

Я смотрел на серый камень за стеклом и думал: три года этот комплекс работал сам по себе. Добывал, перерабатывал, грузил, отчитывался. Тихо и незаметно. А потом перестал отчитываться.

«Скорее всего, проблема только со связью», — сказал шеф.

Надеюсь.

---

— Павел, стыковочные замки разблокированы, — сказала Ольга. — Можно отстыковываться.

Я сидел в кресле пилота челнока — пристыкованный к жилому модулю буксира — и смотрел через лобовой экран на серый камень внизу. «Никита-2» висел за кормой, уже чужой. Десять минут назад я перешёл из жилого модуля в челнок, загерметизировал люк и запустил предполётную проверку.

Люк в буксир — задраен, индикатор зелёный. Ремни — затянуты. Рюкзак — в рундуке за креслом. Персональник на запястье. Гарнитура на дужке за ухом. Ничего не забыл? Ничего не забыл.

Первая самостоятельная посадка на чужой планетоид. Без наставников за спиной, без страховки, без «если что — я рядом».

— Ольга, чек-лист посадки.

— Системы жизнеобеспечения — норма. Топливо маневровых — восемьдесят семь процентов. Навигация — спутниковая привязка отсутствует, переключаю на инерциальную с радарной коррекцией. Автопилот рассчитал траекторию снижения — расчётное время посадки двадцать две минуты.

— Где площадка?

— Основная посадочная площадка у складского модуля. Навигационные маяки работают — привязка есть. Площадка свободна.

Я выдохнул и положил руку на рычаг отстыковки.

Щелчок. Лёгкий толчок — и челнок отделился от буксира. Секунда невесомости, когда ты уже не часть большого корабля, но ещё не сам по себе — просто болтаешься в пустоте рядом с многотонной махиной. Потом маневровые тихо рявкнули, и мы начали отходить.

В заднем обзорном экране «Никита-2» медленно отдалялся. Ему не нужен ни пилот, ни попутчик. Сделает своё дело и прыгнет обратно. А я — вниз.

Планетоид рос в лобовом экране. Пылевая дымка скрывала детали — сверху виднелись только рваные пятна карьеров и нитки грунтовых дорог.

На экране радара мелькнули отметки — несколько целей нагоняли челнок параллельным курсом, снижаясь. Дроны-погрузчики. Штатная логистика, заложенная в их программу задолго до всех проблем. Автоматика дронов работала независимо от ИИ комплекса.

Значит, хоть что-то работает. А сам комплекс — тёмный, молчит.

Челнок входил в верхние слои разреженной атмосферы. Лёгкая вибрация, свист за бортом.

— Снижение по расчётной траектории, — доложила Ольга. — Высота двенадцать километров. Скорость в норме.

Минуты тянулись. За бортом — рыжевато-серая муть, ничего не видно. Потом дымка начала редеть. Сначала проступили тёмные провалы карьеров на горизонте, нитки грунтовых дорог. Потом — комплекс: семь гранёных сфер на массивных опорах.

Ниже, когда челнок зашёл на посадочный круг, разглядел остеклённые галереи переходов между модулями. На дорогах — тёмные коробки думперов, замершие где попало. У складского модуля — грузовая площадка: штабеля контейнеров, между ними застывшие пауки-погрузчики. Чуть в стороне — посадочная для челноков, маяки мигают тусклым оранжевым.

Нигде ни огонька, кроме этих маяков. Всё замерло. Три года этот комплекс работал сам. Тихо и незаметно, как хорошо настроенный механизм. А потом — замолчал. И теперь я лечу к нему один, с документацией, которую честно прочитал на две трети.

Ну что, Коперник. Давай знакомиться.

15 апреля 2231 года, 08:32. Коперник-4, посадочная площадка.

Мягкое касание. Стойки амортизировали, движки смолкли.

Тишина.

— Посадка выполнена, — сообщила Ольга. — Добро пожаловать на Коперник-4.

Я откинулся в кресле и посмотрел в боковой иллюминатор. Серая пыль, серый бетон площадки, серое небо. Вблизи комплекс выглядел иначе, чем сверху — массивнее, тяжелее. Между силовыми рёбрами корпусов — широкие панели остекления, тёмные. Всё покрыто пылью.

Тишина. Даже ветра не слышно — только тиканье остывающего корпуса челнока.

---

Я достал из рундука маску — штатная, для работы в непригодной атмосфере. Полнолицевая: прозрачный щиток, герметичный контур от лба до подбородка, защита ушей от перепадов давления. Встроенные динамики, микрофон — и выемка под AR-гарнитуру: дужка встала на место, камера смотрит сквозь щиток. Ольга видит всё что вижу я. Штатный баллон с кислородом защёлкнулся в крепление на спине — тридцать-сорок минут автономной работы. Натянул, проверил прилегание, подхватил рюкзак.

— Ольга, внешние условия.

— Давление ноль шестьдесят пять атмосферы. Температура минус двадцать три. Ветер слабый, порывы до пяти метров в секунду. Сдуть не должно.

Рука легла на рукоятку люка. За тонкой стенкой — чужой мир, минус двадцать три и непригодная для дыхания атмосфера. Почему-то вспомнилось, как в детстве стоял на вышке в бассейне — внизу вода, прыгать безопасно, а ноги не идут. Только тут не вода.

Провернул рукоятку. Люк отошёл с шипением — воздух потянуло наружу, в разреженную атмосферу.

Первый шаг — и я чуть не улетел. Нет, серьёзно. При 0.3G привычное движение выталкивает тебя вверх на полметра, и ты зависаешь как дурак, медленно опускаясь обратно. В университете нам давали практику в имитаторе низкой гравитации, и я даже получил зачёт. Но имитатор — это комната с мягкими стенами, а тут бетон, пыль и мутное жёлто-серое небо.

— Рекомендую укоротить шаг и не делать резких движений, — сказала Ольга.

Спасибо, уже понял.

Огляделся.

Посадочная площадка — бетонный восьмиугольник, потрескавшийся по краям. Справа — площадка отгрузки со штабелями контейнеров: стандартные многоразовые, два на два на три метра, составлены в два-три яруса. Часть составлена ровно, часть — как попало, без системы. За ней должна быть еще одна - входящих грузов, ее отсюда не видно.

Я подошёл ближе. Между штабелями застыл паук-погрузчик — шестиногая машина метра четыре высотой, с контейнером в захватах под брюхом. Замер на полушаге, покрытый серой пылью, как скульптура. Ещё один — чуть дальше, присел, будто собирался поднять груз. Третий виднелся со стороны модуля. Застыли когда питание отключилось — и больше не сдвинулись.

— Ольга, видишь пауков?

— Через камеру — да. Все обесточены. Остановились при отключении питания.

Дальше за штабелями, на грунтовой дороге — думпер. Здоровенная машина без кабины, размером с одноэтажный дом. Шесть широких колёс с грунтозацепами, глубокий кузов-корыто, спереди — скопление сенсоров: камеры, лидары, антенны. Вокруг колёс намело песка — стоит давно.

Нарастающий свист — из-за горизонта по пологой дуге вынырнул грузовой дрон. Захваты-грипперы, мощные двигатели, никакой кабины. Затормозил над дальней площадкой, сел, лязгнул захватами — отщёлкнул контейнер. Входящий груз.

А с ближней площадки уже стартовал другой — с контейнером в захватах. Рванул вперёд и вверх, стремительно набирая высоту. Хлопок — звуковой барьер. Через секунду дрон превратился в точку и исчез за горизонтом. Через полминуты — ещё один из-за горизонта, по той же пологой дуге. Сел на дальней площадке, отщёлкнул контейнер. Поднялся, перелетел к штабелям исходящих, опустился на готовый контейнер, лязгнул захватами — и рванул вверх. Непрерывный конвейер.

Дроны работали как часы. Им не нужен Владислав, не нужно электричество комплекса — своя программа, свои двигатели, своё топливо. Как муравьи, которым всё равно что дом горит — программа говорит «тащи», они и тащат.

— Судя по тому, что я вижу, перевалка идёт полным ходом, — сказала Ольга. — Должны управиться за два-три часа.

Ладно. Пускай грузят.

---

— Владислав! — позвал я в пустоту.

Тишина. Ну, не совсем тишина — шуршание ветра по камню, хруст пыли под ботинками, далёкий свист ещё одного дрона. Но Владислав не ответил.

— Ольга, попробуй связаться с ИИ комплекса.

— Пытаюсь… Локальная сеть недоступна. Беспроводное подключение не обнаружено. ИИ «Владислав» не отвечает.

— Давай угадаю, потому что нет питания. Верно?

— Наиболее вероятная причина.

Отлично. Мёртвый комплекс, молчаливый ИИ, я один посреди пыли и застывших роботов. Ровно за этим меня сюда и отправили.

Прошел мимо думперов — вблизи они казались ещё массивнее. Слева, между двумя модулями, висел переход — прозрачная галерея метра три в диаметре, подвешенная на тросах к стенам модулей. Я подошел ближе чтобы осмотреть повреждения: переход между двумя модулями явно поврежден — с одной стороны труба провисла, упираясь обломанным краем в грунт. Тросы лопнули. С другой стороны — ещё держали. По корпусу модуля тянулась борозда — содранная обшивка, оголённый каркас, рваные края. Что-то большое проехало снизу и вспороло конструкцию, зацепив и стену модуля.

— Ольга, видишь?

— Вижу. Механическое повреждение. Серьёзное.

— Вот тебе и «скорее всего проблема только со связью». Как думаешь чем его так… повредило?

— Сложно сказать. Лучше всего было бы запросить данные у Владислава, но предлагаю вернуться к этому вопросу позже, — у тебя кислород заканчивается. Предлагаю двигаться к жилому модулю.

Жилой модуль — один из шести вокруг центрального — я узнал по маркировке на корпусе. До него метров двести по грунтовой дороге. Я пошёл, стараясь не подпрыгивать на каждом шаге.

---

Жилой модуль, кроме маркировки, ничем не отличался от соседних модулей: гранёная сфера метров пятидесяти в диаметре, на широких опорах-платформах. Наземный шлюз — в нижней части, метрах в трёх над грунтом. К нему вёл откидной пандус из рифлёного металла с перилами по бокам. Ботинки лязгали по пандусу на каждом шаге.

Шлюзовая камера: тяжёлый внешний люк закрыт, но не заблокирован — штурвал провернулся туго, с хрустом. Внутри темнота, только луч фонаря по стенам. Хорошо, что шлюзы на промышленных комплексах проектируют с ручным дублированием — задраил внешний люк, нашёл рычаг наддува и потянул. Зашипело. Стрелка манометра поползла вправо — аварийные баллоны выравнивали давление. Когда она дошла до зелёной зоны, внутренний люк поддался.

Тусклый красноватый свет. Аварийное освещение.

— Давление в жилом модуле нормальное, — доложила Ольга. — Температура семнадцать градусов. Кислород в пределах нормы. Можно снять маску.

Я стянул маску и вдохнул полной грудью. После кислородной смеси из баллона воздух показался живым — прохладный, с лёгким привкусом пластика и чего-то металлического. Пахло как в новой машине, которую долго не проветривали. Не самый приятный запах, но после маски — настоящая роскошь.

Первый этаж — гараж и склад снаряжения. Электрокар на зарядке, стойки со скафандрами вдоль стены, стеллажи с ящиками инструментов. Всё покрыто тонким слоем пыли — как музей, в который давно не водят экскурсии.

Я стянул лётный комбинезон — в нём хорошо сидеть в кресле пилота, но не ползать по техническим этажам — и натянул свой рабочий из рюкзака. Стандартный, серый, с карманами на каждом удобном месте. Сразу стало спокойнее: привычная ткань, привычные движения. На складе нашёл монтажный пояс и придирчиво проверил содержимое: отвёртки — крестовая, плоская, звёздочка, — мультиметр, фонарь, кусачки, пачка стяжек. Защёлкнул на бёдрах — привычная тяжесть, как у ковбоя с кобурой. Пришёл на объект — экипируйся. Первое правило наладчика, ещё с университета.

Нашёл лестничную шахту и полез наверх.

Второй этаж — и я замер.

Здесь был свет. Не электрический — естественный. Наружные стены модуля между силовыми рёбрами оказались сплошными панелями из прозрачного материала, похожего на стекло, только с зеленоватым оттенком. Мутное местное солнце пробивалось сквозь пылевую атмосферу и заливало галерею мягким рассеянным светом. Даже внутренние перегородки были полупрозрачными — сквозь них угадывались контуры соседних помещений, и от этого пространство казалось больше, чем было на самом деле.

После тесных кают буксира, крохотного челнока и получаса в маске на серой пустоши — здесь хотелось просто стоять и дышать. Просторные помещения, и взгляд не упирается в стены — уходит сквозь прозрачные панели наружу, к горизонту. Кто-то при проектировании всерьёз позаботился о людях. Владиславу-то стёкла ни к чему — у него камеры и датчики. А мне — очень даже к чему. Спасибо тебе, неизвестный проектировщик.

Кольцевая галерея: изогнутый коридор вдоль борта, аварийные светильники через каждые пять метров. Порты переходов к другим модулям — закрытые гермодвери с тёмными стёклами. От галереи внутрь — двери в помещения. На этом уровне — пультовые, офисы и медбло́к. Заглянул внутрь: стерильный, аккуратный, нераспечатанные упаковки на полках. Ни разу не использованный. Поднялся выше — жилые этажи.

Кольцевой коридор вывел к кают-компании — длинный стол, кресла, тёмный экран на стене. Солнце сюда почти не доставало, только слабый отсвет через полупрозрачные перегородки. На столе кто-то оставил кружку — надо бы убрать потом.

Дальше — камбуз, чистый, всё по местам, только на плите тонкий слой пыли. Душевая с запахом застоявшейся воды в трубах. Каюты, камбуз, душевая — целый жилой блок на автоматическом комплексе, где постоянно никто не живёт. Бригады обслуживания приезжают раз в полгода, технологи — ещё реже. Интересно, скоро, наверное, жилые блоки на таких комплексах вообще перестанут проектировать.

Интерком у входа — нажал кнопку вызова. Тишина. Ещё раз. Тишина.

— Ольга, можешь связаться с Владиславом?

— Нет. Локальная сеть недоступна. Без основного питания серверный модуль работает на аварийных аккумуляторах, если вообще работает. ИИ не отвечает.

---

В университете нам рассказывали про эффект «мёртвого завода»: когда автоматический комплекс, рассчитанный на непрерывную работу, внезапно останавливается, это производит сильное впечатление на человека. Подсознание считывает это как «здесь что-то очень не так». Преподаватель говорил: «Не бойтесь, это просто обесточенное оборудование».

Преподаватель не стоял посреди мёртвого комплекса за полторы тысячи световых лет от дома.

Я нашёл панель управления системами жилого модуля — тёмный экран. Рядом — план комплекса, магнитом прикреплённый к стене. Бумажный. Настоящий бумажный план. Борис бы оценил — он всегда говорил что бумага работает без электричества.

Снял план со стены и поднёс ближе к свету.

Схема комплекса: семь модулей, гексагональная «ромашка». Серверный в центре — мозг. Шесть внешних вокруг него: энергетический, технический, жилой, складской, обогатительный, лабораторный. Все соединены переходами через центр. Плюс дополнительный переход между лабораторным и обогатительным.

— Ольга, у тебя есть документация по комплексу?

— Базовая, загруженная перед вылетом. Что ищем?

— Реактор. Энергоблок. Где главный рубильник?

— Энергетический модуль — один из шести внешних. На схеме — сверху-слева, между жилым и техническим. Переход к серверному модулю, затем вход в энергоблок.

— То есть мне нужно из жилого через центральный сервер и дальше в энергетический?

— Верно. Жилой — переход к серверному — переход к энергетическому. Два перехода, общая длина маршрута около шестидесяти метров внутри комплекса.

Нашёл на схеме. Жилой модуль, где я сейчас, — на одной стороне «ромашки». Энергетический — сразу над ним. Два перехода по галереям, всё внутри, без выхода наружу.

— Реактор сам отключился, или его что-то отключило? Как думаешь?

— Скорее всего сработала автоматическая защита. Такое бывает при серьёзных сбо́ях в системе управления — реактор перестраховывается и глу́шит сам себя.

— А его запустить обратно можно?

— Вручную — да. Если причина остановки не в самом реакторе.

— А если в нём?

— Тогда защиты не дадут запустить. Но без питания мы так и не узнаем, что с ним не так.

— Замкнутый круг. Остаётся пробовать запустить.

---

Я спустился на уровень переходной галереи, постоял секунду перед гермодверью перехода. За ней — серверный модуль, потом ещё один переход, и энергоблок. Шестьдесят метров по прямой. Минут пять ходьбы через мёртвый комплекс в полном одиночестве. Бррр.

Ну, почти полном. Ольга не в счёт — она в персональнике.

Первый переход заставил меня остановиться. Я читал про них в документации, но одно дело схемы, другое — стоять внутри.

Прозрачная труба, подвешенная на тросах к стенам модулей. Стены, потолок и пол — из алюмооксинитрида, прозрачной керамики. Поликристаллическая структура, твёрдость почти как у сапфира, прозрачность — как у стекла. Прозрачный алюминий, как в том старом фильме. У стыков с модулями — гофрированные компенсаторы, — гармошки из металлизированной ткани, поглощающие вибрацию и температурные деформации. Средняя часть набрана из секций керамики, соединённых фланцами. При каждом шаге переход чуть пружинил и покачивался — пятнадцать метров на тросовой подвеске. А через полупрозрачный пол угадывалась поверхность далеко внизу — метров восемь-девять, серая пыль, следы колёс. В обычном режиме тут, наверное, горит свет и чувствуется лёгкая вибрация работающего комплекса. Сейчас — только мои шаги и луч фонаря.

Серверный модуль — та же кольцевая галерея, только ощущения другие. Аварийные светильники горели через один, от галереи уходили коридоры в полумрак, двери серверных помещений — бронированные, закрытые. Мне туда пока не нужно. Транзитом по галерее, к противоположному порту и в следующий переход.

Указатели на стенах привели к пультовой — небольшое помещение за тяжёлой дверью. Панель управления реактором, мониторы, ряды переключателей. Всё тёмное, мёртвое. Ни одного огонька. Три группы тумблеров под защитными колпаками, таблички с надписями — «ПИТАНИЕ ПАНЕЛИ УПРАВЛЕНИЯ», «ДИАГНОСТИКА СИСТЕМ», «ЗАПУСК РЕАКТОРА». Всё в штатном положении, всё выключено.

Рядом — табличка с инструкцией по ручному перезапуску. Бумажная, ламинированная, прикручена к панели шурупами. Кто-то умный предусмотрел, что в момент, когда понадобится перезапуск, электронная документация может быть недоступна.

Я посветил фонарём на инструкцию. Пункт первый: «Визуальный осмотр реакторного отсека. Убедиться в отсутствии видимых повреждений и утечек».

Ладно. Сначала осмотр.

---

На стене у выхода из пультовой — штатный набор: аптечка, огнетушитель, и два прибора в зарядных гнёздах. Личный дозиметр — компактный, с клипсой. И радиометр с выносным щупом — для проверки конкретных точек. Я не реакторщик, но базовый курс радиационной безопасности проходил. Дозиметр прицепил на нагрудный карман, радиометр взял в руку.

Включил оба. Дозиметр тихо пощёлкивал — фон в норме. Радиометр показывал то же самое. Пока всё хорошо.

Коридор от пультовой к реакторному отсеку — метров двадцать, чистый, пустой, с жёлтой разметкой на полу. В конце — массивная гермодверь с трилистником и надписью «РЕАКТОРНЫЙ ОТСЕК. ДОПУСК ПО РЕГЛАМЕНТУ». Рядом — стационарный дозиметр на стене. Тёмный экран — обесточен, как и всё остальное. Но сам факт, что его сюда повесили, настраивал на серьёзный лад.

Штурвал гермодвери провернулся неожиданно легко — механизм смазан, ухожен. Хорошо. Потянул дверь на себя. Тяжёлая, сантиметров двадцать толщиной.

За дверью — большое помещение, потолок теряется в темноте. Луч фонаря упёрся в массивную глухую конструкцию в центре — цилиндр метра три в диаметре, обшитый металлическими панелями, от которого расходились трубопроводы и кабельные лотки. Реактор. Вернее, то, что от него видно снаружи — биологическая защита, теплоизоляция, кожухи. Сама активная зона где-то глубоко внутри.

Дозиметр на груди пощёлкивал ровно. Фон не менялся.

Я обошёл реактор по кругу. В одной руке фонарь, в другой — щуп радиометра. Водил им вдоль трубопроводов, задерживаясь на фланцевых соединениях, сварных швах, кабельных вводах. Везде одно и то же — ровный фон, никаких всплесков. Трубы целые, без подтёков, фланцы сухие. На полу чисто — ни луж, ни разводов, ни следов коррозии. Запорная арматура — вентили в штатных положениях, бирки на месте. Всё выглядело так, будто реактор остановили вчера в плановом режиме, а не месяц назад по аварийной защите.

— Ольга, у меня по обоим приборам чисто. Визуально — утечек нет.

— Принято. Можно возвращаться к пульту.

---

Обратно в пультовую. Повесил оба прибора на место. Теперь — запуск.

Первый колпак. «ПИТАНИЕ ПАНЕЛИ УПРАВЛЕНИЯ». Тумблер щёлкнул — и панель ожила. Замигали индикаторы, экран засветился тусклым синим, побежали строки загрузки. После стольких часов в мёртвом комплексе даже этот скупой свет показался праздником.

Второй колпак. «ДИАГНОСТИКА СИСТЕМ». Щелчок — и на экране пошли строки проверки. Контур охлаждения — норма. Давление теплоносителя — норма. Радиационный фон — норма. Целостность активной зоны — норма. Строка за строкой, и на панели рядом с экраном загорались зелёные индикаторы — каждый дублировал свою строку. Старая школа: экран может зависнуть, а лампочки горят. Ольга молча читала экран через гарнитуру.

— Все системы в пределах допуска, — сказала она. — Реактор готов к запуску.

Третий колпак. «ЗАПУСК РЕАКТОРА». Красный тумблер — тяжёлый, с фиксацией. Я положил на него руку.

Борис бы сказал: «Если инструкция позволяет — включай». Инструкция позволяет. Диагностика позволяет. Глаза позволяют.

— Ну давай, Коперник. Проснись.

15 апреля 2231 года, 10:20. Коперник-4, энергетический модуль.

Щелчок.

Секунда тишины. Две. Я уже начал думать, что ничего не—

Гул. Низкий, на грани слышимости, идущий как будто отовсюду — из стен, из пола. Реактор запускался. На панели зелёный индикатор погас, мигнул жёлтый — «ВЫХОД НА РЕЖИМ».

— Включились циркуляционные насосы, — сообщила Ольга. — Идет разогрев реактора. Десять процентов… пятнадцать…

Я стоял и смотрел на экран — процент за процентом. На панели жёлтый индикатор горел ровно.

— Тридцать… пятьдесят…

Гул усиливался, становился плотнее. Уже не на грани слышимости — в грудной клетке отдавалось.

— Восемьдесят… сто. Рабочая температура достигнута. Начинается выдача мощности.

Жёлтый индикатор погас. Зажёгся красный — «РЕАКТОР — АКТИВЕН». Над головой щёлкнуло — и загорелся свет. Нормальный белый свет, не аварийный красный. Я зажмурился. Собственные нужды — энергоблок перешёл с аккумуляторов на реактор. Зашумела вентиляция.

— Реактор в штатном режиме, — доложила Ольга. — Можно подключать нагрузки.

На панели — ряд кнопок с подписями и индикаторами. Каждая — дистанционное включение ввода на свой модуль. Я начал по порядку, слева направо.

«ЭНЕРГЕТИЧЕСКИЙ — ВНУТРЕННИЕ СИСТЕМЫ». Уже горит — подключился автоматически при запуске.

«СЕРВЕРНЫЙ МОДУЛЬ». Нажал — где-то за стеной, в распределительной, гулко ударил контактор. На панели загорелся зелёный индикатор. Есть.

«ЖИЛОЙ МОДУЛЬ». Нажал — удар — зелёный. Есть.

«ОБОГАТИТЕЛЬНЫЙ МОДУЛЬ». Нажал — удар — зелёный.

«ТЕХНИЧЕСКИЙ МОДУЛЬ». Нажал — удар контактора за стеной. Индикатор загорелся, но потребляемая мощность — ноль. Питание подано, а брать некому.

— Ольга?

— Питание на магистраль подано, но нагрузка не подключена. Похоже, проблема на приёмной стороне.

— Вводной на стороне технического отключён?

— Возможно. Отсюда не определить.

Ладно, потом разберёмся. Дальше.

«ЛАБОРАТОРНЫЙ МОДУЛЬ». Нажал — удар — зелёный.

«СКЛАДСКОЙ МОДУЛЬ». Нажал — удар — зелёный.

Шесть из семи. Неплохо для начала.

— Отлично, — я выдохнул. — Инструкция не соврала.

---

Обратно через переходы я шёл быстрее. Свет горел — нормальный, яркий, рабочий. Вентиляция гудела. Переходы, которые полчаса назад казались жутковатыми, теперь выглядели обычными рабочими коридорами.

В жилом модуле я нашёл пультовую — на уровне галереи, рядом с портом перехода. Мониторы ожили: потоки данных, загрузка систем, статусы. На центральном экране — схема комплекса: модули расцвечивались зелёным один за другим, по мере загрузки. Технический один горел жёлтым — питание не дошло. Остальные просыпались. Прямо как на учебном стенде, только стенд размером с небольшой городской квартал.

— Есть подключение к локальной сети комплекса, — вдруг сказала Ольга. Голос у неё стал чуть бодрее — или мне показалось. — Сеть поднимается, вижу узлы.

— Отлично. Что с ИИ?

— Фиксирую загрузку операционной системы «Владислав». Процесс инициализации…

— Он уже загружается?

— Да. Ориентировочное время полной загрузки — несколько минут. Но состояние пока неопределённое.

Я подошёл к окну — широкая прозрачная панель с видом на площадку и комплекс.

По всему комплексу разливался свет — включались прожекторы на мачтах, освещение модулей, огни на переходных галереях. Мёртвый город просыпался.

— Ольга, похоже работает!

— Подтверждаю. Основные системы выходят на рабочий режим. Но это не означает что все проблемы решены — мы ещё не знаем причину исходного…

Я не дослушал — за окном один из шагающих погрузчиков вздрогнул. Его индикаторы моргнули. Ноги дёрнулись, машина покачнулась, удерживая контейнер в захватах. Потом шагнула. И ещё. И пошла.

Ну, нормально — Владислав загружается и начинает слать команды. Потом зашевелился второй. Третий. По всей площадке пауки просыпались один за другим — дёргались, раскачивались, начинали шагать. Владислав загружался и слал команды — но команды были какие-то… кривые. Один погрузчик развернулся на месте и пошёл назад, к штабелям, откуда только что вышел. Другой двинулся наискось через площадку, срезая путь. Третий стоял, переступая ногами на месте, как лошадь в стойле — команда есть, маршрут не построен.

Хаос. Но рабочий хаос — машины пытались выполнять задачи, просто не могли разобраться куда именно идти. Владислав явно пытался восстановить нормальный рабочий цикл — как человек после пробуждения, который знает что надо на работу, но ещё не понимает где штаны. Маршруты путались, координация сбоила.

А потом я увидел одного из пауков — того, что шёл наискось. Он срезал через посадочную площадку к грузовой зоне. Силуэт с контейнером на фоне серого неба, шагающий напрямик с бессмысленной целеустремлённостью.

Прямо через посадочную площадку. Прямо к моему челноку.

Когда Владислав отключился — челнока здесь не было. Челнок сел уже после. Владислав не знал, что посадочная площадка занята. Для него это был просто кратчайший маршрут к грузовой зоне.

Я не сразу понял, почему сжалось в животе. А потом — понял.

— Владислав! Аварийный протокол. Посадочная площадка челноков закрыта для перемещения транспорта.

Тишина. Голосовой интерфейс ещё не загрузился — или не работал.

Я кинулся к терминалу. Экран горел, интерфейс загружался. Вбил команду:

> ВЛАДИСЛАВ: СТАТУС

Экран выплюнул:

[ВЛАДИСЛАВ v4.2.1] Состояние: ИНИЦИАЛИЗАЦИЯ (повторная)
Загрузка конфигурации: 67%... 68%...
ТРАНСПОРТ: маршрутизация... ошибка... пересчёт... ошибка...

— Ольга, свяжись с Владиславом, останови транспорт! — и одновременно вбил:

> АВАРИЙНЫЙ ПРОТОКОЛ: СТОП ТРАНСПОРТ, ЗОНА ПОСАДОЧНОЙ ПЛОЩАДКИ

— Не могу установить соединение. ИИ в процессе загрузки, не принимает внешние команды.

На экране:

...маршрут погрузчика #3: пересчёт... ошибка... пересчёт...

Я метнулся обратно к окну.

Погрузчик был уже на площадке. До челнока — метров тридцать. Двадцать. Пятнадцать.

Двести метров до площадки. Шлюз. Маска. Пандус. Я не добегу — погрузчику осталось секунд десять.

Я стоял и смотрел.

---

Скрежет.

Я услышал его даже отсюда, через стекло. Мерзкий, протяжный металлический скрежет — погрузчик по касательной задел борт челнока, потерял равновесие и рухнул на челнок как подсеченный.

Челнок дёрнулся. Стойка шасси подломилась. Корпус накренился, борт смялся — обшивка лопнула, выпуская облако конденсата. Из пробоины зашипело — внутренняя атмосфера вырывалась наружу белёсым шлейфом.

От удара контейнер сорвался с захватов погрузчика и рухнул на бетон. Лопнул по шву — из трещины хлынул рыжий порошок, концентрат, яркое пятно на сером камне.

Челнок завалился набок, проскрежетав бортом по бетону. Подломленная стойка шасси торчала в сторону.

Погрузчик забарахтался, пытаясь вернуться в вертикальное положение. С трудом встал. Постоял секунду — как будто задумался. Потом присел на шести ногах, подхватил смятый контейнер захватами. Рыжий порошок сыпался из трещины, оставляя дорожку на бетоне. Погрузчик выпрямился и пошёл дальше переступая через уничтоженный челнок — к грузовой площадке. С дырявым контейнером в захватах. Как ни в чём не бывало.

Я стоял у окна. Руки упёрты в стекло. И смотрел.

Мой челнок. Мой единственный билет домой.

---

Маска. Рюкзак. Шлюз. Наружу.

Я соскользнул по вертикальному трапу, притормаживая руками о поручни. Шлюз, пандус — и наружу. Побежал к челноку.

Бег в низкой гравитации — отдельное развлечение. Каждый толчок подбрасывает вверх, летишь по параболе, ноги скользят в пыли. Но мне было плевать. Я бежал к челноку.

— Ольга, буксир ещё на орбите?

— Да. Загрузка продолжается. Ориентировочное завершение — двадцать-тридцать минут.

Я добежал до челнока. Вернее, до того, что от него осталось.

Корпус лежал на боку, борт продавлен — вмятина длиной в метр, обшивка лопнула по шву. Кабина смята: иллюминатор треснул, приборная панель съехала набок. Стойки шасси — одна подломлена, две задраны вверх. Внутри — скомканные кресла, выпавший из рундука рюкзак, осколки пластика. Место, где ещё два часа назад я сидел и смотрел на серый камень Коперника-4.

— Ольга, оценка повреждений.

— Разгерметизация корпуса, деформация силового набора, повреждение двигательной секции. Нужен ремонтный цех, специфические материалы, запчасти. На комплексе ничего этого нет.

Я присел рядом с челноком. Потрогал рваный край обшивки. Холодный металл.

За спиной свистнуло — ещё один дрон рванул вверх с контейнером. Загрузка продолжалась. Буксир ждать не будет.

— Ольга… буксир. Можешь связаться с «Никитой-2»?

— Мой передатчик — ближняя связь, до пяти километров. До орбиты не добью.

— Передатчик челнока. Он мощнее.

Я вскочил. Кабина на боку, люк сверху. Подтянулся, заглянул внутрь. Тёмная приборная панель, погасшие экраны. Ткнул кнопку питания. Ничего. Ещё раз. Мёртво.

— Ольга?

— Не вижу активных индикаторов. Бортовая электроника повреждена.

Я спрыгнул на бетон.

— Модуль связи комплекса. Попробуй через него.

— Пробую… Модуль связи не отвечает.

— Нужно попробовать через пультовую.

Пандус. Бетон. Бежать здесь — отдельное мучение, каждый толчок подбрасывает. Плевать. Шлюз жилого. Трап наверх. Пультовая.

Терминал горел — Владислав грузился, строки ползли по экрану. Я вбил команду за командой:

> ВЛАДИСЛАВ: СВЯЗЬ С БУКСИРОМ «НИКИТА-2»
...запрос поставлен в очередь [позиция: 1937]
> ВЛАДИСЛАВ: АВАРИЙНАЯ ПЕРЕДАЧА НА ОРБИТУ
...запрос поставлен в очередь [позиция: 1938]
> ВЛАДИСЛАВ: СТАТУС МОДУЛЯ СВЯЗИ
...сервис временно недоступен, повторите позже

Почти две тысячи запросов в очереди. Владислав захлёбывался собственной инициализацией — ему не до моих команд.

— Ольга, а если напрямую к серверам? Обойти Владислава, отправить сигнал вручную?

— Серверный модуль, один переход отсюда. Но двери бронированные, ты видел.

— Побежали.

Переход. Серверный модуль.

Галерея. Бронированные двери с обеих сторон коридора. Я подлетел к ближайшей.

— Владислав! Открой серверную! Код доступа — аварийный!

Тишина. Индикатор на двери горел красным.

— Ольга, как открыть?

— Электронный замок. Без кода Владислава или ручного аварийного ключа — никак.

— А где ключ?

— Должен быть у дежурного инженера. Или в сейфе командного пункта.

Которого тут нет. Который в жилом модуле. Который я не обыскивал потому что торопился к реактору.

— Чёрт. Ладно, вскроем.

Я сдёрнул панель замка. Под ней — плата, разъёмы, жгут проводов. Мультиметр с пояса. Нашёл питание, нашёл сигнальные линии. Замкнул — на плате что-то пискнуло, индикатор мигнул. Дверь не открылась.

— Защита от несанкционированного доступа, — сказала Ольга. — При попытке обхода замок блокируется.

Я попробовал другую комбинацию. Искры. Запах палёной изоляции. Индикатор погас. Дверь стояла мертво.

— Павел.

— Сейчас. Ещё одну попытку.

Содрал изоляцию с двух проводов, скрутил, ткнул в разъём. Щелчок, сноп искр — и ничего.

— Павел, остановись.

— Сейчас!

— Остановись. Послушай меня.

Что-то в её голосе заставило замереть. Ольга никогда не повышала тон. Сейчас — почти повысила.

— Даже если ты откроешь эту дверь — что дальше? Ты получишь физический доступ к одному серверу. Но ты не обойдёшь защитные протоколы Владислава. Максимум что ты сможешь — выключить его. Но не заставить тебя услышать.

Я стоял, тяжело дыша, с проводами в руках.

— И мы до сих пор не знаем, почему не работает связь. Возможно, и у самого Владислава нет к ней доступа. Вмешавшись в работу серверов, ты ничего не решишь — только сломаешь то, что ещё работает.

Я ткнул провода в разъём ещё раз. Искры. Ничего. Ещё раз. Ничего.

Отпустил провода. Они повисли из вскрытой панели.

Я сполз по бронированной двери на пол. Сел. Уткнулся лбом в колени.

Думай. Думай. Передатчик челнока — мёртв. Ольгин передатчик — не добьёт. Модуль связи комплекса — не отвечает. Владислав — очередь из двух тысяч запросов. Серверная — заперта. Что ещё? Что я пропустил?

Ничего. Я ничего не пропустил.

---

Сколько я так сидел — не знаю. Минуту. Пять.

— Павел, — тихо сказала Ольга. — Судя по телеметрии комплекса, последний дрон покинул площадку двенадцать минут назад. Новых на подлёте нет. Загрузка завершена.

Я не ответил.

— Дронов на обнаруживаемых орбитах нет. Буксир, скорее всего, уже совершил прыжок.

Улетел. Пока я ковырял провода в стене — улетел.

Я встал. Молча пошёл обратно — через галерею, через переход, в жилой модуль. Медленно. Голова была пустая.

Галерея жилого модуля. Свет. Тепло. Тишина.

Я остановился посреди коридора. Постоял.

А потом ударил кулаком по стене. Загудело.

— Чёрт!

Пнул стену. Ещё раз. Ещё. Сдёрнул маску с пояса и швырнул через коридор — она ударилась о стену и отлетела, крутясь в медленной низкогравитационной дуге.

— Чёрт! Чёрт! Чёрт!

Схватился за волосы. Сполз по стене на пол. Сел.

Нет челнока. Нет буксира. Нет связи с Землёй. Я на Коперник-4 один. И никто не знает, что у меня проблемы.

— Ольга.

— Да, Павел.

— …Кажется, я в глубокой заднице.

— Подтверждаю, — сказала Ольга. Помолчала. — Но у меня есть кое-что, о чём я хотела тебе рассказать.

Я поднял голову.

— На обратном пути от челнока, — продолжила Ольга, — я зафиксировала через гарнитуру кое-что странное. В остеклении одного из модулей. Лабораторного.

— Что?

— Мигание.

— Ты не заметила? — тут всё мигает, — буркнул я. — Контакты искрят, прожекторы моргают. Владислав и свет нормально поддержать не может.

— Я заметила сигнал SOS.

Я замолчал.

— Мигающий свет. Ритмичный. Я проанализировала последовательность. Это морзянка, Павел. SOS.

Я замер.

— Мигание точно совпадает с международным сигналом бедствия. Три коротких, три длинных, три коротких. Кто-то подает этот сигнал, Павел.

— Кто-то?

— Кто-то живой. Зовет на помощь.

Я поднялся на ноги.

Отчаяние — то ватное, тяжёлое, давящее — куда-то делось. Как пар. Вместо него — что-то другое. Острое и горячее.

— Откуда сигнал?

— Лабораторный модуль. На другой стороне комплекса.

Я подобрал маску с пола.

— Давай проверим. Может, мы здесь не одни.

18 марта — 1 апреля 2231 года. Коперник-4.

Из дневника Е. В. Морозовой

---

18 марта. День первый

Пишу в челноке, пока автопилот ведёт на снижение. Привычка — записывать с первого дня. На Церере смеялись: «Морозова, ты единственный человек, который ведёт бумажный дневник в двадцать третьем веке». Ничего. Планшет разряжается, терминал зависает, а блокнот работает всегда. Нужна только ручка и немного света.

Буксир остался на орбите. Отстыковка прошла штатно — мягкий толчок, секунда, когда ты уже ничей, потом двигатели подхватывают и несут вниз. Дроны обгоняли меня по дороге — садились на контейнеры внизу, цеплялись захватами и уносились обратно к буксиру с таким ускорением, что казалось, их кто-то выстреливает. Логистика работает. Уже хорошо.

Коперник-4 сверху — рыжий с серым. Как ржавая монета, забытая на асфальте. Карьеры — тёмные борозды, грунтовые дороги расходятся от центра, как спицы. Дымка плотная, пылевая, но сквозь неё видно: комплекс стоит компактно — семь гранёных куполов, стянутых переходами. Остеклённые галереи блестят в косом свете здешнего солнца.

Солнце здесь — рыжее. Не красное, не жёлтое, а именно рыжее, густое, как мёд в банке на просвет. Янтарный карлик. Свет мягкий, тёплый, без резких теней. На Земле такое бывает за час до заката, а тут — весь день. Красиво. Тихо.

Снижаюсь. Атмосфера — разреженная, но плотнее, чем ожидала. Свистит за обшивкой. На радаре — отметки дронов, расходятся по эшелонам. Площадку вижу — вспомогательная, в стороне от основной грузовой. Маяки мигают оранжевым.

Посадка. Мягкая — автопилот отработал чисто. Пыль поднялась из-под опор и медленно оседала — в здешней гравитации всё оседает медленно, как в воде. Красиво, если не думать о составе этой пыли.

Вышла через шлюз, в скафандре. Первые шаги — непривычно. Треть земной тяжести, ноги пружинят, каждый шаг чуть длиннее, чем рассчитываешь. Привыкну. На Церере было похоже, только там не было этого неба — мутного, жёлто-серого, давящего, как потолок. И запаха. Скафандр изолирует, но когда заходила в шлюз жилого модуля и сняла шлем — потянуло чем-то кисловатым, металлическим. Системы жизнеобеспечения работают, воздух чистый, но комплекс пахнет. У каждого объекта свой запах. Этот — минеральный, сухой, с привкусом нагретого металла.

Жилой модуль — стандартный. Десять кают на двух этажах, рассчитан на ротационную бригаду, а живу одна. Коридоры гулкие, шаги отдаются эхом. Выбрала каюту наверху, в малой каюткомпании — тише, спокойнее. Бросила сумку, огляделась. Чисто, функционально, безлико. Даже растения — искусственные. Кто проектировал жилой модуль, явно не планировал, что здесь будут жить люди дольше двух недель.

Впрочем, я и не планирую.

Связалась с Владиславом — представилась, запросила текущие параметры производства. Ответил. С задержкой в пару секунд — дольше, чем я привыкла от промышленных ИИ, но в пределах нормы. Параметры прислал. Посмотрю завтра — сегодня хочу просто обойти комплекс, посмотреть глазами.

Прошлась по переходу к обогатительному модулю. Галерея остеклённая — снаружи рыжая пыль, внутри мягкий свет. Под ногами чуть вибрирует — и видно поверхность сквозь прозрачный пол: серый грунт в десяти метрах внизу, следы гусениц. Комплекс урчит. Это хороший звук — так урчит механизм, который работает. Может быть, не идеально — я ещё не смотрела показатели — но работает. Флотация гудит ровно, конвейеры несут породу, за стеклом думперы ползут по дорогам ровными линиями, один за другим, как бусины на нитке.

Бывала на четырёх обогатительных комплексах. Каждый — как новый пациент у врача: вроде бы устроен одинаково, но характер свой. Этот пока производит впечатление спокойного и отлаженного. Посмотрим, что покажут анализы.

На ужин — сублимат из бортового запаса. Есть кухонный автомат, но разбираться с ним сегодня нет сил. Завтра. Завтра — лаборатория, первые пробы, знакомство с оборудованием. Работы на две недели. Потом — буксир, и домой.

Здесь тихо. По-настоящему тихо — только гул систем и лёгкая вибрация. За иллюминатором — рыжие сумерки. Здешнее солнце садится медленно, как нехотя. Небо из жёлто-серого становится медным, потом тёмно-бурым. Красиво. Тоскливо. Одиноко.

Ладно, Морозова. Хватит лирики. Спать.

---

20 марта. День третий

Освоилась. Кухонный автомат покорён — он, правда, считает, что всё нужно приправлять корицей, но я нашла где это отключить. Мелочь, а настроение поднимает. Не сублимат — уже праздник.

Два дня в лаборатории. Моя радость. Небольшая, но укомплектована по стандарту: спектрометр, хроматограф, пробоподготовка, мойка, вытяжка. Всё новое, почти не использованное — людей здесь не было с момента пуска комплекса три года назад. На одном из шкафов до сих пор наклейка «Проверено ОТК». Даже пахнет по-новому — пластиком и смазкой, как в магазине оборудования.

Рабочий стол у окна. Вернее, у панели остекления — прозрачная керамика от пояса до потолка. Видно кусочек галереи к серверному модулю, дальше — грунтовая дорога, по которой ходят думперы. Они проезжают каждые двадцать-тридцать минут — привыкла уже, как к часам. Даже не поднимаю голову.

Первые пробы. Руда — стандартная для лантаноидных месторождений: серая базальтоподобная порода с рыжими прослоями. Содержание полезного компонента — в пределах проектных значений. Чуть ниже, чем в отчёте за прошлый квартал, но допустимо. Поставила на повторный анализ — посмотрю, подтвердится ли.

Владислав отвечает. Не сказать чтобы быстро, но отвечает. Запросила историю параметров флотации за последний месяц — прислал, правда, с паузой секунд в пять. На Церере такую задержку сочли бы за глюк. Здесь — полторы тысячи световых лет от ближайшего сервисного центра, так что, может, это нормально. Отмечу в отчёте.

Сегодня ходила в обогатительный — посмотреть на флотацию вживую. Вот это я люблю. Можно сколько угодно смотреть графики, но пока не увидишь раствор, не понюхаешь реагент, не послушаешь, как бьётся пульпа в камерах — не поймёшь, как дышит фабрика.

Флотация работает ровно. Уровень пульпы стабильный, пена — нормального цвета, чуть желтоватая, мелкоячеистая, как и должна быть. Расход реагента — по верхней границе допуска, но не за ней. Конвейеры несут породу мерно и без рывков. Сушилки шумят ровным баритоном. Всё урчит.

Шла обратно через переход — и остановилась. Просто стояла и смотрела через остекление. Рыжая равнина до горизонта, серые купола модулей, тонкие нити переходов между ними. Думпер внизу полз по дороге — маленький, аккуратный, как игрушечный. Мир, в котором всё работает само. Без людей. Без меня.

Одна мелочь. На обратном пути заметила шагающего погрузчика — «паука». Стоял неподвижно посреди грунтовой дороги. Контейнер в захватах. Просто стоял. Минуту, две. Потом дёрнулся и пошёл дальше — как будто задумался и вспомнил, куда шёл. Странно. Но мало ли — может, пересчёт маршрута. Бывает.

Связь с Землёй не работает. Пробовала через терминал в жилом — «Связь временно недоступна». Владислав на вопрос о связи ответил что-то невнятное про техническое обслуживание антенного оборудования. Не критично — плановый отчёт могу отправить и позже, когда починят. Но неприятно. Привыкла докладывать по графику.

---

23 марта. День шестой

Содержание полезного компонента в брикетах — ниже нормы.

Не катастрофа, но тенденция неприятная. Три серии проб, три дня подряд — и каждый раз чуть хуже предыдущего. Если бы колебалось туда-сюда, списала бы на погрешность. Но оно ползёт в одну сторону. Вниз.

Показала Владиславу. Запросила пересчёт параметров флотации с учётом свежих анализов. Он ответил, что параметры в норме. Параметры — да. Результат — нет. Я посмотрела на брикет, который на глаз отличался от эталонного, как мел от сыра, и подумала, что один из нас ошибается. И у меня были серьёзные подозрения, что не я.

Ладно. Допустим, флотация деградирует — бывает, реагент выдыхается, вода меняет состав, температурный режим плывёт. Стандартная процедура: проверить расход реагента, скорректировать дозировку, взять повторные пробы. Что я и сделала. Вручную пересчитала оптимальную дозировку, ввела поправку в контроллер дозатора.

Помогло. На полдня. Потом качество снова поползло вниз, а расход реагента вернулся к прежнему — Владислав перезаписал мою поправку. Я ввела снова. Он снова перезаписал. Третий раз вводить не стала.

Думперы. Вот что меня на самом деле смущает. Не флотация — флотацию я понимаю. А думперы. Они делают лишние круги. Не все и не всегда — но вчера я считала: думпер номер три проехал мимо лаборатории четыре раза за смену. Нормальный цикл: карьер → приёмная яма → карьер. Три рейса за смену, максимум четыре. А он проехал четыре раза туда и четыре обратно — итого восемь проходов. Один раз — мимо лаборатории пустой. Без груза. Просто проехал.

Я не наладчик. Я не знаю, что значит лишний круг думпера с точки зрения алгоритмов ИИ. Может, Владислав оптимизирует маршруты. Может, пересчитывает логистику. Может, это нормально.

Но у меня есть чутьё на отклонения. Когда работаешь с процессами — учишься замечать, когда ритм сбивается. Как слышишь фальшивую ноту в знакомой мелодии. Здесь ритм сбивается. Пока чуть-чуть. Пока на уровне «наверное, ничего страшного». Но я это вижу. И слышу. Комплекс урчит по-другому. Тоньше, неровнее. Как будто где-то внутри чуть провернулся подшипник — механизм ещё работает, но звук уже не тот.

Связь с Землёй всё ещё не работает.

---

26 марта. День девятый

Попробовала перезагрузить контроллер дозатора флотационных реагентов. В документации написано: «Перезагрузка контроллера — штатная процедура, доступна оператору». Я оператор. По крайней мере, на время инспекции.

Перезагрузила. Параметры сбросились до заводских, потом Владислав подхватил управление и переписал их. Расход реагента упал до нормы. Качество брикетов за сутки выросло на полтора процента. Помогло.

На следующий день — опять поползло вниз.

Тогда перезагрузила контроллер конвейерной линии — он тоже чудил, дёргался раз в час-полтора. После перезагрузки конвейер пошёл ровно. Три часа. Потом снова дёрнулся — и стал дёргаться чаще, чем до перезагрузки.

Я начинаю подозревать, что каждое моё вмешательство делает хуже. Перезагрузка контроллера — это как сбросить задачу. Владислав получает сигнал, что контроллер перезапустился, и начинает его заново настраивать. А у него и так ресурсов не хватает. Я подкидываю ему лишнюю работу.

Владислав тратит ресурсы на что-то. Я вижу это по задержкам: три дня назад отвечал за две секунды, вчера — за пять, сегодня запрос параметров обрабатывал одиннадцать секунд. Одиннадцать. Я засекла. Для промышленного ИИ с квантовым ядром — это как если бы человек задумался на полчаса, прежде чем ответить «который час».

На что уходят ресурсы — не знаю. Нет у меня доступа к диагностике ядра. Это работа наладчика, не технолога. Я могу перезагрузить контроллер. Могу поправить дозировку. Могу взять пробу и сказать, хорошая она или плохая. Но лезть в мозги ИИ — нет. Не моя область, и я достаточно честна с собой, чтобы это признать.

Я чувствую себя врачом, который лечит симптомы, не понимая болезни. Температуру сбила — а воспаление осталось. Жаропонижающее помогло на четыре часа. Что дальше? Ещё одну таблетку? Или признать, что мне нужен хирург?

Мне нужен хирург.

Конвейер сегодня встал на двенадцать секунд. Двенадцать. Я стояла рядом и считала. Порода скопилась на ленте, сушилка получила неравномерную подачу — три брикета вышли кривыми. Мелочь? Двенадцать секунд простоя конвейера — это не мелочь. Это как пропущенный удар сердца.

Связи нет. Девятый день.

---

29 марта. День двенадцатый

Приняла решение. Хватит.

Я — технолог. Моя работа — оценить качество продукции, написать отчёт, дать рекомендации. Не чинить ИИ, не перезагружать контроллеры, не считать круги думперов. Здесь нужен наладчик. Специалист по автономным системам. Человек, который понимает, почему промышленный ИИ с квантовым ядром отвечает на запрос за одиннадцать секунд и почему думперы ездят пустыми.

Я — не этот человек.

Инспекцию сворачиваю. Анализов достаточно для отчёта, тенденция задокументирована, рекомендация будет простая: прислать наладчика. Срочно. Подчеркнуть. Жирным.

По расписанию — буксир придёт через три дня. Плановый рейс за концентратом. Я улечу на нём.

Осталось: закончить серию проб, которую начала вчера. Не бросать же на полпути — результаты нужны для отчёта. Ещё два-три дня в лаборатории. Потом собраться, проверить челнок, ждать буксир.

Качество продукции упало на семь процентов за неделю. Конвейеры дёргаются всё чаще — уже не раз в час, а раз в двадцать минут.

Владислав на запрос о качестве продукции ответил: «Параметры производственного цикла соответствуют расчётным значениям». Я посмотрела на семипроцентное падение и промолчала. Спорить с ИИ, который не видит очевидного, — как объяснять дальтонику, что помидор красный.

Ощущение: я живу внутри механизма, который медленно разбалтывается. Болты ослабли, шестерёнки проскакивают, ритм сбит. Урчание стало другим — с хрипотцой, с паузами. Как мотор, который тянет, но уже на последних.

Вчера проснулась ночью от тишины. Вентиляция замолчала. Секунд на тридцать. Лежала в темноте и слушала, как тихо. Потом вентиляция заработала снова, и я минут десять не могла уснуть. Слушала. Ждала, что замолчит опять.

Морозова, заканчивай и уезжай. Пусть наладчики разбираются. Это не твоя война.

---

31 марта. День четырнадцатый

Коротко.

Думпер номер два сегодня проехал по нештатному маршруту — срезал угол через техническую зону у энергетического модуля. Не по дороге, а прямо по грунту, между опор. В полуметре от силового кабельного лотка. Если бы зацепил — обесточил бы полкомплекса.

Не зацепил. Но мог.

Конвейеры встают по два-три раза в день. Брикеты выходят из сушилки неравномерные — одни пережжённые, другие сырые. Флотация гуляет: расход реагента скачет, дозатор не держит уставку, качество пены нестабильное. Я больше не корректирую — каждое моё вмешательство Владислав компенсирует так, что становится только хуже.

Закончила пробы. Отчёт допишу в жилом модуле. Завтра — последний день в лаборатории, заберу образцы и записи. Послезавтра — проверю челнок.

Связи нет. Четырнадцатый день.

Завтра буксир. Завтра я улечу отсюда.

Нужно просто дождаться.

---

1 апреля. День пятнадцатый

Последний день в лаборатории. Утро — спокойное. Добиваю финальные анализы, упаковываю образцы. За окном — привычная картина: рыжая пыль, грунтовая дорога, редкие проезды думперов. Далеко на горизонте — тёмные борозды карьеров, рыжевато-серые увалы.

Думала, что буду рада закончить. А вместо радости — раздражение. Отчёт, который я напишу, начинается со слов «Рекомендуется направить специалиста по обслуживанию ИИ». Тринадцать дней работы, серия проб, документация — и всё сводится к одной строчке: «Я не смогла, позовите того, кто сможет». Не так, конечно, — но по сути так.

Я знаю, что это правильное решение. Знаю, что полезть в то, в чём не разбираюсь, — глупо и опасно. Знаю, что моя работа — диагностика процесса, а не ремонт системы управления. И всё равно саднит. Перфекционизм — паршивое качество, когда нужно вовремя остановиться.

Ладно. Доделываю и ухожу.

Солнце клонится к горизонту. Здешние закаты — длинные, почти часовые. Небо сначала густеет, из жёлто-серого становится янтарным, потом медным. Я подняла глаза от спектрометра и смотрела. Солнце касается горизонта — большое, рыжее, расплывчатое сквозь пылевую дымку — и начинает медленно утопать в рыжем мареве. Красиво. Каждый раз красиво, хотя видела уже пятнадцать закатов.

Свет в лаборатории стал мягче — косые лучи через остекление, тёплые, густые. Тени удлинились. Спектрометр мигнул зелёным — серия закончена. Последняя. Всё.

Допишу протокол и пойду ужинать. Завтра — собрать вещи, проверить челнок. Написать Владиславу что-нибудь формальное на прощание. Не то чтобы он прочитает, конечно. Скорее для протокола.

Солнце ушло за горизонт. Небо — тёмно-бурое, почти чёрное. Снаружи наступил мрак — резко, как выключили свет. Минуту назад ещё были медные сумерки — и вот темнота, только тусклая полоска на горизонте догорает, как угольная кромка.

Тихо.

Я закрывала протокол, когда услышала гул.

Низкий, тяжёлый, нарастающий. Не изнутри комплекса — снаружи. Двигатель. Думпер. Но они не ездят здесь, не под окнами лаборатории — маршруты проходят с другой стороны модуля. Разъездились в последние дни, да, но не здесь, не так близко.

Гул всё ближе. Вибрация в полу́ — нарастает, тяжёлая, как—

1 апреля — 12 апреля 2231 года. Коперник-4, лабораторный модуль.

Из дневника Е. В. Морозовой (продолжение)

---

1 апреля. День пятнадцатый (продолжение)

Руки трясутся. Пишу — и буквы прыгают. Ничего. Надо записать, пока помню. Пока могу думать связно.

Удар. Грохот. Пол подпрыгнул — не сильно, в здешней гравитации всё мягче, — но я услышала, как что-то снаружи ломается. Металлический скрежет, долгий, тянущий, как будто разрывали консервную банку размером с комнату. Потом — тишина. И шипение. Тихое, равномерное шипение, от которого заложило уши.

Я стояла у стола. Спектрометр мигал зелёным — серия закончена. Последняя серия. Я собиралась закрыть протокол.

Перепад давления. Уши заложило, потом отпустило — несильно, но ощутимо. Я знаю, что это значит. Где-то рядом нарушена герметичность. Наружная атмосфера — токсичная, 0.65 атм — затекает внутрь.

Шипение шло со стороны двери. Из-за двери.

Выглянула через стекло. Кольцевая галерея — тот участок, что ведёт к переходу в серверный модуль, — затянут мутной дымкой. Не дымом — пылью. Через панели остекления галереи видно: стык перехода с нашим модулем — вырван. Рваный металл, обломки крепления, стена модуля вспорота — борозда наискось через обшивку. Ближний к лабораторному модулю конец перехода рухнул куда-то вниз, со стороны серверного модуля — повис на оставшихся тросах. Гермодверь перехода — перекошена, заклинена в полуоткрытом положении. Через неё тянет наружный воздух.

Думпер. Я не видела — было темно, закат. Но по следам, по характеру повреждений — думпер с поднятым кузовом прошёл слишком близко. Кузов зацепил переход у нашего модуля, оторвал крепление и вспорол стену.

Протокол разгерметизации сработал автоматически. Гермодвери по обе стороны от повреждённого участка закрылись. Я слышала — два глухих удара, один за другим, как двойной замок. Галерея отсечена. Лаборатория герметична. Я в безопасности.

Я в безопасности. И я в ловушке.

Подошла к двери. За стеклом — пять метров отсечённой галереи. В конце — гермодверь. Закрыта. За ней — целая часть галереи, оттуда можно выйти ко второму переходу — к обогатительному модулю. Переход цел. Оттуда — к серверному, к жилому. К челноку.

Пять метров.

Считаю. Дверь лаборатории — замок стандартный, могу обойти за две-три минуты через сервисную панель. Дальше — пять метров бегом по токсичной атмосфере. Дальше — гермодверь. Тоже замок. Тоже нужно вскрывать.

На задержке дыхания — тридцать секунд, может, сорок активных действий. Вскрытие сервисной панели — это не тридцать секунд. Это инструменты, контакты, перемычки. Минуты.

Не сходится.

И ещё: если открою свою дверь — обойду замок — токсичная атмосфера затечёт в лабораторию. Обратно дверь может не закрыться: замок обойдён, а Владислав вряд ли поможет. Если не доберусь до гермодвери — провал. Потеряю единственное место с пригодным воздухом.

Вентиляция. Вспомнила — вытяжной канал в дальней стене, за стеллажом с реактивами. Отодвинула стеллаж — решётка на четырёх винтах. Отвёрткой из ремкомплекта — три минуты. Решётка снята.

Канал — сорок на сорок сантиметров. Квадратное сечение, гладкие стенки, тянет сквозняком. Направление — в сторону галереи, к общему коллектору вентиляции. Если коллектор цел, оттуда можно попасть в соседние помещения.

Залезла. Плечи прошли — впритык, но прошли. Локтями — вперёд, по-пластунски. Метр. Полтора. Первое колено — поворот вверх, к межэтажному стояку. И сужение. Тридцать на тридцать, может, чуть меньше. Плечи упёрлись. Я попробовала протиснуться боком — левое плечо прошло, правое застряло. Подалась назад, попробовала иначе. Застряла плотнее. Несколько секунд не могла вдохнуть — рёбра сжаты стенками канала. Паника подкатила, горячая, мгновенная. Выдохнула, расслабилась, миллиметр за миллиметром выползла обратно.

Руки ободраны. Колено — тоже. Ничего.

Не пролезу. Канал рассчитан на воздух, не на людей.

Остаюсь. Осознанное решение. Цена ошибки — всё, что у меня есть.

---

Скафандр остался в жилом модуле. В каюте, в шкафу. Шестьдесят метров отсюда по прямой, через два перехода, один из которых разрушен. С таким же успехом мог остаться на Земле.

Терминал не помогает. Владислав на запрос о разблокировке дверей ответил набором диагностических кодов. Я прочитала их трижды. Ничего полезного.

Интерком — шипение. Белый шум. Коммутатор связи либо неисправен, либо Владислав не коммутирует вызов. Пробовала все каналы. Пусто.

Проверила, что есть.

Вода. Раковина работает, подача идёт. Пока работает.

Еда. Заначки из лабораторного стола. Три пакетика сушёных фруктов, два батончика, упаковка крекеров, пакет орехов. Это не аварийный рацион — это перекусы, которые я бросила в ящик в первый день. На сколько хватит? Если растянуть — дней на пять-шесть. Может, на семь, если делить на совсем маленькие порции.

Туалет. Работает.

Аптечка. Минимальная — пластырь, антисептик, обезболивающее. Ничего серьёзного.

Блокнот.

Буксир должен прилететь сегодня. По расписанию — сегодня. Я собиралась на нём улететь. Если дроны сядут — может, кто-то заметит сигнал. Может, система зафиксирует аномалию. Может.

Сейчас — сигнал. Мне нужен сигнал. Что-то, что скажет тому, кто прилетит: здесь человек. Ищите.

Интерком не работает. Терминал бесполезен. Но есть электричество. Есть свет. И есть я — химик-технолог, которая три года назад на Церере за полтора часа пересобрала подачу флотореагента из запчастей со склада.

Выключатель света — простая цепь. Таймер с лабораторной мешалки — программируемый, точный. Я сняла его, подключила в разрыв цепи. Три коротких, три длинных, три коротких. Пауза. Повтор.

SOS.

Свет мигает. Видно через остекление снаружи. Автоматически, без моего участия. Буксир должен прийти сегодня. Дроны увидят мигающий свет. Должны увидеть.

Жду.

---

Гул. Низкий, нарастающий, с той стороны, где грузовая площадка. Подскочила к окну. Через остекление — рыжие сумерки, и в них — тени. Дроны. Грузовые дроны-погрузчики, те самые, что садятся на контейнеры и уносят их к буксиру. Один за другим — сели, зацепились, рванули вверх с таким ускорением, что пыль стояла столбом.

Буксир. Буксир пришёл. Сегодня. По расписанию.

Я стучала в стекло. Кричала. Свет мигал — три-три-три, пауза, три-три-три. Мой сигнал. Мой SOS.

Дронам всё равно. У них нет глаз, нет ушей, нет задачи «искать людей». Захват, подъём, ускорение. Захват, подъём, ускорение. Последний дрон ушёл вверх, и гул стих.

Тишина.

Буксир загрузился и ушёл. Следующий — через две недели. Четырнадцать дней.

У меня есть вода, немного еды, воздух и сигнал, который некому видеть. Четырнадцать дней.

---

3 апреля. День семнадцатый

Два дня в лаборатории. Считала, пересчитывала, рисовала схему галереи по памяти. Расстояния, время, варианты. Если найти что-то тяжёлое и использовать как таран для гермодвери… нет, гермодверь не вынести плечом, она на электромагнитных замках, обесточена — значит, заблокирована механически. Нужен инструмент. Инструмент — в техническом модуле. До технического модуля — через всё, от чего я отрезана.

Круг замкнулся.

Установила режим. Два приёма пищи в день — утром и вечером. Порции маленькие: треть батончика утром, горсть орехов вечером. Вода — без ограничений, пока подача работает. Движения — минимальные. Калории нужно беречь.

Странное ощущение. Я всю жизнь составляла планы — рабочие, учебные, бытовые. Чек-листы, графики, протоколы. А сейчас составила план на одно: растянуть четыре батончика на две недели.

Комплекс снаружи живёт. Через остекление вижу: думперы ездят — не по линеечке, как раньше, а как попало. Один прополз совсем близко, я слышала гул двигателя. Вибрация в стенах. Конвейер иногда гудит, иногда нет. Паук-погрузчик прошёл мимо — медленно, рывками, как пьяный.

Свет мигает. Три-три-три. Пауза. Три-три-три.

---

7 апреля. День двадцать первый

Половина еды кончилась. Остались: батончик, несколько крекеров, орехи на дне пакета. На пять-шесть дней, если очень экономить.

Дни похожи друг на друга. Встаю. Пью воду. Ем — немного. Проверяю дверь. Проверяю терминал. Терминал молчит. Дверь заперта. Свет мигает. Ложусь. Встаю.

Пересчитала запасы. Ничего не изменилось с утра. Ничего не могло измениться — я же ничего не ела. Но мне нужно было что-то считать, иначе оставалось только сидеть и слушать, как гудит вентиляция. Точнее — как она не гудит. Вентиляция в последние дни работает с перебоями. Включается на час, замолкает на двадцать минут. Включается. Замолкает.

Когда замолкает — тишина абсолютная. Ни звука. Только мой пульс в ушах.

Заметила трещину на панели остекления. Маленькую, волосяную. Была ли она раньше? Не знаю. Сейчас — вижу. Вижу всё. Пятно на потолке, которое похоже на кота. Царапину на столе. Отслоившийся уголок наклейки «Проверено ОТК». Мелочи, которые раньше пролетали мимо внимания. Сейчас внимание не на что больше тратить.

Думала о маме. Папе. О том, что они не знают, где я. Что связи нет уже двадцать один день — и моя компания, наверное, уже беспокоится. Но что они могут сделать? Послать запрос. Запрос уйдёт по межзвёздной связи. Ответа нет. Пошлют кого-то проверить? Когда? Буксир — через неделю. Может быть.

Нужно держаться.

Свет мигает.

---

10 апреля. День двадцать четвёртый

Крекеры кончились. Остались орехи — горсть — и половина батончика. Это на два-три дня, если совсем по чуть-чуть. Потом — ничего.

Вода идёт. Слава богу, вода идёт.

Коротко, потому что писать трудно. Не физически — просто не о чем. Ничего не происходит. Дверь заперта. Терминал молчит. Свет мигает.

Снаружи — тише. Думперы проезжают реже. Или мне кажется. Конвейер не слышу уже второй день.

Жду.

---

11 апреля. День двадцать пятый

Еда кончилась.

Вода есть. Больше ничего.

Буксир должен прийти в ближайшие дни. Должен.

Свет мигает.

---

12 апреля. День двадцать шестой

Электричество выключилось.

Сижу в темноте и пишу наощупь. Аварийная лампа — одна, тусклая, красноватая — горит над дверью. Видно контуры стола, стены, свою руку. Больше ничего.

Случилось час назад. Гул, который шёл фоном все эти дни — вентиляция, насосы, электроника, — оборвался разом. Щелчок, и тишина. Не пауза, как бывало раньше — тишина. Настоящая. Мёртвая. Только аварийная лампа щёлкнула и загорелась красным.

Терминал погас. Вентиляция встала. Свет — мой свет, мой сигнал, три-три-три — погас. Больше не мигает. Некому мигать.

Стало холоднее. Пока чуть-чуть — стены держат тепло. Но я чувствую: температура ползёт вниз. Без отопления здесь будет холодно. Не смертельно — утеплюсь чем есть. Но холодно.

Кислород. Сколько кислорода в запечатанной лаборатории? Считаю. Объём помещения — примерно… не помню точных размеров. Метров пятьдесят квадратных, высота три метра. Сто пятьдесят кубов воздуха. Содержание кислорода в стандартной атмосфере — двадцать один процент. Минимально пригодный уровень — шестнадцать. Мне доступно пять процентов от ста пятидесяти кубов — семь с половиной кубометров кислорода. Расход в покое — около пятнадцати литров в час.

Пятьсот часов. Двадцать дней. Если буду лежать неподвижно и не паниковать.

Стоп. Не кислород. Углекислый газ. Вот что убьёт первым.

Считаю. Сто пятьдесят кубов воздуха. Выдыхаю — около пятнадцати литров CO₂ в час. Но вентиляция барахлила последние дни — воздух уже не свежий. Порог — три-четыре процента. Сначала голова, потом сознание.

Два-три дня. Может, четыре, если совсем не двигаться.

Гидроксид натрия. Или кальция. Поглотитель. Вскочила, обошла полки. Спектрометр, хроматограф, пробоподготовка. Кислоты — есть. Индикаторы — есть. Щёлочи — пустая банка с остатками на дне. Всё ушло на пробы в первую неделю.

Не буду паниковать.

---

Пересела к двери. Забрала блокнот, одеяло из каюткомпании — нет, одеяла нет, каюткомпания наверху, в жилом. Лабораторный халат, накинутый на плечи. Всё, что есть.

У двери — потому что если кто-то придёт, он придёт через дверь. Увидит меня через стекло. Сразу. Не нужно будет искать по углам. Не нужно будет думать, что лаборатория пуста.

Не нужно будет уходить.

Буксир. Буксир должен прийти. По расписанию — через три дня. Если расписание не сбилось. Без еды, без тепла, и воздух с каждым часом хуже. Два-три дня до того, как голова откажет. Потом — не знаю.

Вода. Без электричества насосы не работают. Проверила кран — течёт тонкой струйкой. Остаточное давление в системе. На сколько хватит — не знаю.

---

Темно.

Тихо. Так тихо, что слышу своё дыхание. Каждый вдох. Каждый выдох. Считаю их. Зачем — не знаю. Считаю.

Холодно. Ноги замёрзли. Подтянула колени к груди, обхватила руками.

Кто-то придёт. Кто-нибудь обязательно придёт.

Трудно писать. Темно, буквы налезают друг на друга. Пальцы не слушаются — то ли от холода, то ли

---

Не знаю какой день. Часов нет. Терминал мёртв. Аварийная лампа горит. Значит, я жива.

Вода из крана капает. Капает. Подставляю ладонь, жду, пока наберётся глоток. Пью. Жду. Пью.

Думала написать маме. Потом поняла что пишу в блокнот, а не в терминал. Смешно. Нет. Не смешно.

---

Мне двадцать пять лет. Меня зовут Евгения Викторовна Морозова. Технолог-химик. Коперник-4, лабораторный модуль.

Электропитание отключено. Еда закончилась. Вода на исходе. Температура падает. Воздух тяжёлый. Голова. Текущее состояние — ожидание. Прогноз

Дверь закрыта. Сижу у двери. Если кто-то прийдёт — увидит сразу.

Сигнал SOS не работает. Электричества нет.

[неразборчиво]

Как сказал один человек — отчаиваться не надо.

15 апреля 2231 года, ~11:00. Коперник-4, жилой модуль.

— Ты уверена?

— Да. Три коротких, три длинных, три коротких. Пауза. Повтор. Последовательность однозначная.

Я поднялся на ноги. Отчаяние — то ватное, тяжёлое, давящее — куда-то делось. Как пар. Вместо него — что-то острое, горячее, злое.

— Где?

— Лабораторный модуль. Третий-четвёртый уровень, со стороны серверного. Окно на нашу сторону.

Я подобрал маску с пола.

— Проведи меня туда.

— Маршрут через серверный модуль, потом—

— Веди.

Аварийный шкаф в коридоре: красная полоса, рычаг. Рванул дверцу. Маски, баллоны, аптечка, фонарь. Сменил баллон — полный, сорок минут. Запасной в карман. Фонарь на пояс. Руки работали сами, как на зачёте по ТБ — только на зачёте не тряслись.

И побежал.

Галерея — кольцевой коридор вдоль стены модуля. В здешней гравитации бег — это скорее серия длинных прыжков. Каждый толчок подбрасывает, летишь по параболе, приземляешься, толкаешься снова.

— Ольга, — бросил я на ходу, — попробуй запросить у Владислава, есть ли ещё кто-то на станции.

— Владислав не отвечает. Попробую извлечь логи — в них должны быть записи о перемещениях.

— Очень большие объёмы данных, и часть повреждена, — сказала Ольга через несколько секунд. — На анализ и восстановление уйдёт несколько часов. Сейчас они бесполезны.

— Ладно. Значит, на месте разберёмся.

Ольга вела:

— Направо. Переход к серверному — через тридцать метров.

— Ольга, прямой маршрут к лабораторному есть?

— Переход серверный-лабораторный заблокирован — по датчикам за гермодверью внешняя атмосфера. Обходной: через серверный в обогатительный, оттуда дополнительный переход в лабораторный. Триста-четыреста метров.

— Что с лабораторным модулем?

— Модуль герметичен, питание есть. Но часть одной из галерей, на уровне переходов, разгерметизирована — секция у заблокированного перехода заполнена токсичной атмосферой. Гермодвери изолировали участок. Для прохода нужна маска.

— Маска есть. Разберусь.

---

Переход из жилого в серверный модуль — двадцать метров прозрачной трубы на высоте третьего этажа. Полупрозрачный пол, металлические рёбра, за стёклами — серый камень, длинные тени модулей, далёкие силуэты думперов. Дневной свет — мутный, жёлто-серый, пробивающийся через плотную атмосферу планетоида. Я быстро поймал ритм — ещё утром натренировался, когда бежал к обломкам челнока.

Серверный модуль — транзитом через галерейный уровень. Из-за стен доносился приглушённый гул — серверные стойки, Владислав продолжал свою бесконечную работу. Я пробежал мимо, не останавливаясь. Некогда.

Направо — переход к лабораторному. Я машинально свернул и через три шага упёрся в гермодверь. Закрытая, индикатор красный. Аварийная блокировка. Тот самый разрушенный переход, что я осматривал когда прилетел. Не пройти.

Я попятился. Ладно. Обходной маршрут.

Переход к обогатительному — ещё пятнадцать метров, но в другую сторону. Этот был шире: двойные рельсы на полу́ для технических тележек, кабельные трассы вдоль стен. За стеклом справа — корпус обогатительного модуля, самый шумный в комплексе. Отсюда я слышал гул — дробилки? Конвейеры? Что-то внутри работало, пусть и рывками.

Обогатительный модуль. Запах ударил первым — маску я пока нёс в руке, не надевая, и химическая вонь забивала нос. Химия, пыль, что-то минеральное, едкое — реагенты для флотации. За стенами галереи грохотало, гудело, булькало.

Через двадцать метров — гермодверь. Заблокирована. Индикатор не горел.

— Ольга?

— Секция за ней обесточена. Обход — через производственное помещение. Дверь справа.

Дверь справа — тяжёлая, промышленная — открылась с усилием. И я оказался в цеху.

Другой мир. Металлические решётки на полу́, трубопроводы вдоль потолка, тяжёлое оборудование по обе стороны. На стенах — конденсат, где-то капала вода. Температура выше, чем в жилом — здесь работали насосы, нагреватели. Конвейерная лента дёргалась: метр вперёд, стоп, два метра вперёд, стоп. Владислав слал противоречивые команды. Лампочка на стене загорелась, погасла, загорелась снова — не морзянка, просто сбой.

Дверь в конце цеха — обратно в галерею — была полуоткрыта, застрявшая в середине хода. Я протиснулся боком. Комбинезон зацепился за металлический край, ткань треснула. Плевать.

Дополнительный переход — обогатительный к лабораторному. Короткий, метров десять. Здесь пол был чистый, стёкла целые. За стеклом внизу — вид на площадку между модулями: серая пыль, дорожка рыжего концентрата — след того самого дырявого контейнера. Нормальный пейзаж сломанного мира.

И вот — лабораторный модуль.

---

Кольцевая галерея лабораторного модуля. Я вошёл в неё из перехода и остановился.

Здесь было тихо. Не так, как в серверном, где гудело за стенами, или в обогатительном, где грохотало оборудование. Здесь была тишина закрытого, изолированного пространства. Свет горел — нормальный, белый, рабочий. Вентиляция работала. Воздух чистый.

Я стоял в целой части галереи — той, что шла от перехода к обогатительному модулю. Впереди, метрах в пятнадцати, — гермодверь. Закрытая. Индикатор тоже красный — секция за ней разгерметизирована. Токсичная атмосфера.

— Ольга, где лаборатория?

— За этой гермодверью. Дальше по галерее — пять-шесть метров разгерметизированной секции, потом дверь лаборатории.

— Мне нужно пройти через токсичную секцию?

— Да. Надень маску.

Маска, баллон, клапан. Привычная уже процедура.

Гермодверь. Аварийная — закрылась автоматически, когда секция галереи разгерметизировалась. Индикатор мигал красным: перепад давления. За дверью — токсичная атмосфера. С этой стороны — нормальная. Автоматика блокировала открытие, чтобы не нарушить герметичность коридора.

Я огляделся. Чтобы открыть — нужно сначала закрыть предыдущую секцию. Иначе токсичный воздух пойдёт дальше по галерее.

Вернулся на десять шагов. Нашёл ручной рычаг на предыдущей гермодвери — откинул крышку, потянул. Дверь закрылась, отсекая меня от целой части галереи. Теперь я стоял в маленьком отсеке между двумя гермодверями.

Аварийная дверь. Ручной рычаг. Потянул — блокировка не пустила. На панели сбоку — кнопка ручного сброса, утопленная, чтобы случайно не нажать. Я вдавил её ручкой отвёртки. Щёлкнуло. Рычаг пошёл — тяжело, нехотя, сантиметр за сантиметром. Перепад давления прижимал дверь. Навалился всем весом. Заскрежетало — и дверь поехала.

Протиснулся.

По ту сторону — та же галерея, но другая. Свет горел, но тусклее — часть ламп не работала. На полу — пыль, мелкий мусор, осколки. В витражном остеклении — пролом. Стык с переходом вырван — остекление выбито, рама искорёжена, наружная обшивка вспорота. За проломом — серое небо, обрывки тросов.

Вот откуда разгерметизация. Переход обрушился — и галерея потеряла герметичность.

Я шёл по галерее, считая шаги. Пять метров. Шесть.

И увидел дверь лаборатории. За стеклом мигал свет — ритмично, три коротких, три длинных. SOS.

И на полу́, у стены справа от двери — человек.

Женщина. Сидела на полу́, привалившись спиной к стене, голова упала на грудь. Рыжие волосы — спутанные, тусклые — закрывали лицо. Одежда — рабочий комбинезон, измятый. Рядом, на полу́ — блокнот. Раскрытый, исписанный неровным почерком.

Она не двигалась.

Я подошёл вплотную к стеклу. Прижал ладони.

— Эй! — крикнул я. — Эй, Вы слышите?!

Ничего. Никакой реакции. Голова на груди, руки безвольно вдоль тела.

Я ударил по стеклу кулаком. Раз, два. Гулкий, глухой звук — стекло толстое, промышленное.

— ЭЙ!

Ничего.

— Ольга…

— Вижу через гарнитуру. Женщина. По ви́ду — сильное истощение, обезвоживание. Возраст — двадцать-тридцать лет. Рабочий комбинезон, без знаков различия.

— Она…

Я не мог произнести это слово. Не хотел. Она сидела неподвижно, как кукла.

— Ольга, она жива?

Пауза. Длинная, страшная пауза.

— Визуально признаков дыхания не наблюдаю. Но разрешение камеры и дистанция… Павел, боюсь, что мы опоздали.

Нет.

Нет! Нет! Нет!

Я ударил по стеклу обеими ладонями. Потом кулаками. Стекло загудело.

— НЕТ! Слышишь?! Мы НЕ опоздали!

Удар. Ещё удар. Стекло дрожало, но держало — промышленное, рассчитанное на перепады давления.

— Чёрт… ЧЁРТ!

Я бил и бил, пока не содрал кожу на костяшках, и уже готов был искать что-нибудь тяжёлое, чтобы —

Рука.

Её левая рука. Пальцы. Они шевельнулись.

Едва заметно — чуть-чуть, может, мне показалось — но нет, вот опять. Пальцы сжались и разжались. Медленно, слабо. Как будто она пыталась что-то ухватить, но не могла.

— Ольга!

— Вижу! Фиксирую движение левой кисти. Она жива, Павел. Жива!

Я прислонился лбом к стеклу. Дышал. Стекло запотело от конденсата — маска герметичная, но лоб горел. Руки тряслись. Костяшки саднили — содранная кожа, кровь на стекле.

Жива.

Еле-еле, на самом краю — но жива.

Я посмотрел на неё. На спутанные рыжие волосы, на запавшие щёки, на пальцы, которые только что шевельнулись. На блокнот на полу́. И почувствовал, как что-то внутри, под рёбрами, сжалось в тугой, злой узел.

Я вытащу тебя отсюда. Слышишь? Вытащу.

— Ольга, как мне её вытащить?

---

Проблема была проста и чудовищна одновременно.

Дверь лаборатории выходила в разгерметизированную секцию галереи. Я стоял в этой секции, в маске, и дышал из баллона. За дверью — лаборатория с нормальной атмосферой, единственное место в этой части комплекса, где можно дышать.

Если я открою дверь — токсичный воздух из галереи хлынет внутрь. Лаборатория потеряет атмосферу. Женщина, которая четырнадцать дней дышала этим воздухом, окажется в токсичной среде. Без маски. Без сознания.

— Открыть дверь и надеть на неё маску? — спросил я.

— Не рекомендую. Она, по всей видимости, без сознания или на грани. Маска требует сознательного контроля дыхания и плотного прилегания к лицу. Если она потеряет сознание полностью — маска не поможет.

— Тогда мне нужно что-то, что сохранит атмосферу при открытой двери. Шлюз. Мне нужен шлюз.

— В аварийном снаряжении жилого модуля должен быть надувной аварийный шлюз. И спецносилки для эвакуации из токсичной среды — рама с герметичным мягким боксом.

— Где именно?

— Хранилище аварийного снаряжения, первый уровень.

Я посмотрел на женщину за стеклом. Она снова не двигалась. Пальцы замерли.

— Мне нужно вернуться назад, — сказал я. — Забрать оборудование и прийти снова. Весь маршрут — сюда и обратно — это…

— Примерно сорок минут. Если быстро.

— Ольга, она продержится?

— Не могу оценить. Лаборатория герметична, атмосфера в норме, жизнеобеспечение работает. Если она дожила до этого момента — шансы есть.

Шансы есть. Замечательная формулировка. Как «вероятность отказа низкая» в документации — звучит обнадёживающе, пока не видишь, что стоит за процентами.

Я прижал ладонь к стеклу.

— Я вернусь. Слышишь? Я сейчас вернусь.

Она не ответила.

Я развернулся и побежал.

---

Гермодверь в галерее — та самая, которую я закрывал по пути сюда. Дёрнул рычаг, навалился. Дверь поехала, встала на место — отсекла токсичную секцию. Сорвал маску. Нормальный воздух, дышать.

Обратный путь — переход, обогатительный, переход, серверный, переход, жилой. Я бежал, как не бежал никогда в жизни. Длинные прыжки, три-четыре метра за раз, пол уходил из-под ног и возвращался. На одном повороте не рассчитал — влетел плечом в стену, отскочил, побежал дальше. Будет синяк. Плевать.

В обогатительном проскочил мимо той застрявшей гермодвери — на этот раз протиснулся с разбегу, чуть не сбив её с направляющих. Какой-то механизм внутри жалобно хрустнул. Надеюсь, это было неважно.

Серверный — приглушённый гул за стенами, не останавливаясь. Переход к жилому. Ботинки грохотали по стеклянному полу — звонкий, резкий звук в тишине.

Жилой модуль. Первый уровень. Хранилище аварийного снаряжения — дверь с оранжевой маркировкой, напротив шлюза.

Рванул дверь. Стеллажи, ящики, маркировка. Скафандры — нет, не то. Аптечки — потом. Баллоны — пригодятся. Где?..

— Ольга, надувной шлюз. Где?

— Нижний стеллаж, секция «Разгерметизация». Оранжевая маркировка, литера «Ш».

Нашёл. Тюк из жёлтого материала, размером с рюкзак. На боку — инструкция с картинками. «Аварийный гермошлюз. Модель АШ-7. Для установки на стандартный дверной проём. Время развёртывания: 3-5 минут».

— Ольга, где носилки?

— Секция «Эвакуация», литера «Н». Рядом.

Спецносилки для токсичной среды: складная алюминиевая рама с лямкой для переноски. И отдельно — герметичный мягкий бокс, жёлтый кокон из плотного материала с прозрачным забралом и молнией по периметру. Внутрь укладывается пациент, бокс застёгивается — и внутри сохраняется нормальная атмосфера. Маленький баллон с кислородом крепился сбоку — проверил давление, полный.

Рюкзак с гермошлюзом — на одно плечо. Рюкзак с боксом — на второе. Сложенные носилки — лямкой через голову. Запасной баллон, аптечку — в карманы комбинезона. Фонарь на пояс.

Всё.

Я проверил, как сидит груз, и пошёл. Не побежал — с тремя тюками на плечах бежать было невозможно. Быстрым шагом, насколько позволяла здешняя гравитация и узкие переходы.

---

Обратный маршрут с грузом занял вдвое больше. Носилки цеплялись за углы, тюк шлюза бил по спине, в переходах приходилось разворачивать раму боком. В низкой гравитации груз весил немного, но был громоздким — рама не хотела вписываться в повороты, бокс норовил зацепиться за каждый выступ.

В серверном — тише, просторнее, но от этого только неуютнее. Где-то за стеной гудели серверы, и казалось, что комплекс дышит.

В обогатительном — та самая полузакрытая гермодверь. Я протиснулся боком, протащив тюки по одному.

Дышал ровно. Старался не думать о времени. Думал о том, что нужно сделать. Шаг за шагом. Не останавливаться. Не думать «а если». Просто делать.

Дед говорил: «Устал — сядь, подыши. Но не уходи.» Я не уставал. Не сейчас. Адреналин гнал вперёд, и мышцы слушались, и руки были крепкие. Потом — сколько угодно. Сейчас — нет.

Дополнительный переход. Лабораторный модуль. Целая часть галереи.

Стоп.

Скинул тюки с плеч. Надел маску. Проверил баллон — тридцать минут. Хватит.

Теперь — шлюз. Носилки соберу внутри, когда пойму, что именно нужно.

---

Я подтащил тюк с гермошлюзом и носилки к аварийной гермодвери. На обратном пути я закрыл её за собой — привычка. Снова дёрнул рычаг аварийного открытия, навалился. Протащил всё на ту сторону.

Шесть метров по загазованной галерее. Дверь лаборатории — вот она. За стеклом — те же столы, те же приборы. Мигающий свет. SOS.

И она. На полу. В той же позе.

Я сбросил тюк у двери и начал разворачивать шлюз.

Конструкция оказалась проще, чем я боялся — не то чтобы я боялся, скорее ожидал худшего, потому что аварийное оборудование обычно проектируют люди, которые никогда им не пользовались. Но нет: пузырь из плотного жёлтого материала — мешок в рост человека с клапаном-входом и тубой быстросхватывающегося герметика. Принцип простой: приклеиваешь пузырь вокруг себя и двери, герметик схватывается за секунды, подаёшь воздух из баллона — давление выравнивается — открываешь дверь. Внутри пузыря — нормальная атмосфера, снаружи — токсичная. Лаборатория не теряет воздух.

Я работал быстро, но аккуратно. Выдавил герметик по контуру двери — толстый жгут серой пасты, липкой и густой. Прижал край пузыря — герметик схватился мгновенно. Обвёл по периметру, расправляя ткань. Вход — сзади, за спиной. Я влез внутрь, застегнул клапан-вход.

Теперь — воздух. Открыл запасной баллон, направил в пузырь. Шипение. Жёлтая ткань расправилась, натянулась, пузырь округлился вокруг меня и двери. Давление росло — я следил по индикатору на баллоне, пока стрелка не дошла до нормы. Пузырь держал. Герметик не потёк.

Теперь можно открыть.

Рычаг аварийного открытия — с этой стороны двери тоже был. Красная крышка, рычаг. Я потянул. Замок сопротивлялся — но давление с обеих сторон уже выровнялось. Навалился. Щёлк.

Дверь пошла.

---

Воздух из лаборатории смешался с воздухом пузыря. Нормальная атмосфера. Пузырь слегка вздулся, швы натянулись — но герметик держал.

Я шагнул внутрь.

Лаборатория. Узкое помещение: три рабочих стола, стеллаж с реагентами, терминал на стене (экран погашен), лабораторный холодильник. На потолке — лампа, которая мигала: вкл-выкл, вкл-выкл. У основания выключателя я заметил тонкие провода — самодельная схема из лабораторного оборудования. Реле, контакты, что-то похожее на таймер.

Она это собрала. Из того, что было под рукой. И оно работало.

Профессионалка.

Но сейчас мне было не до восхищения.

Она лежала у стены — уже не сидела, а именно лежала, сползла набок. Рыжие волосы разметались по по́лу. Лицо — бледное до синевы, запавшие щёки, тёмные круги под закрытыми глазами. Губы потрескались, в углу рта — засохшая корка. Руки — тонкие, с выступающими венами — лежали вдоль тела.

Блокнот лежал рядом, раскрытый. Исписанный неровным почерком.

Я присел рядом. Снял перчатку. Приложил пальцы к шее — искал пульс. Кожа была холодной — не ледяной, жизнеобеспечение в лаборатории работало, но отопление на минимуме.

Есть. Слабый, частый, нитевидный — но есть.

— Ольга, пульс есть. Слабый.

— Понимаю. Необходима срочная медицинская помощь — внутривенное введение жидкости, глюкоза. Чем скорее она окажется в медбло́ке, тем лучше.

Я вернулся в камеру шлюза, вытащил из тюка сложенную раму носилок и герметичный бокс. Протащил через дверь — пришлось поворачивать, рама цеплялась за косяк. Разложил раму — защёлкнулась в рабочее положение. Прикрепил бокс. Расстегнул молнию кокона.

Теперь — самое сложное.

Она была лёгкая. Страшно лёгкая. Я подвёл руки под спину и колени, приподнял. Она не издала ни звука. Голова откинулась назад — я подхватил, прижал к плечу.

Уложил на носилки. Осторожно, стараясь не задевать голову и конечности. Расправил бокс вокруг неё — жёлтый кокон с прозрачным забралом. Блокнот я подобрал и положил рядом, в бокс.

Молния. Застегнул по периметру — плотно, без щелей. Открыл клапан маленького баллона на раме — шипение, бокс слегка надулся. Внутри — нормальная атмосфера. Она могла дышать, даже если потеряет сознание окончательно.

— Бокс герметичен, — подтвердила Ольга. — Кислорода в баллоне на сорок минут.

Сорок минут. Маршрут обратно — двадцать-двадцать пять с грузом. С запасом.

Я посмотрел через прозрачное забрало бокса. Она лежала внутри — бледная, маленькая, укутанная в жёлтый кокон. Грудь медленно поднималась и опускалась. Дышит. Хорошо.

— Держись, — сказал я. Она не слышала. Я сказал это для себя.

Взялся за передние ручки рамы. Потянул. Носилки поехали по по́лу — задние ручки скребли, но двигались. В здешней гравитации она весила от силы килограммов пятнадцать вместе с рамой и боксом. Тащить было можно. Нужно было тащить.

Через дверь в пузырь — тесно, пришлось протягивать носилки впереди себя. Закрыл дверь лаборатории за собой. Расстегнул клапан-вход пузыря — токсичный воздух галереи хлынул внутрь, но девушка в герметичном боксе, ей всё равно. Мне тоже — маска на лице. Выволок носилки наружу.

Гермодверь. Рычаг — в третий раз за день, и с каждым разом тяжелее. Или это я уставал. Протащил носилки. Закрыл гермодверь за собой и содрал маску — нормальный воздух. Целая часть галереи герметична. Я вдохнул полной грудью. Дополнительный переход — здесь я позволил себе на секунду остановиться и посмотреть через прозрачное забрало бокса. Она лежала внутри — бледная, неподвижная, но грудь мерно поднималась. Дышит. Хорошо. Дальше.

---

Обогатительный модуль. Та самая полузакрытая гермодверь.

Я упёрся в дверь плечом и толкал — навалился всем весом, ботинки скрипели по металлической решётке пола. Дверь поддалась — со скрежетом, нехотя, но поддалась. Щель стала достаточно широкой. Носилки прошли — впритык, бокс чиркнул по краю двери, но выдержал.

Где-то за стеной загрохотало — глухой лязг, скрежет, короткая пауза, тишина. Я вздрогнул, но не остановился. Грохот — это просто комплекс. Он грохочет. Он сломан. Привыкай.

Переход к серверному. Носилки застревали в повороте — рама длиннее, чем ширина поворота. Пришлось поднять задний край и провернуть вокруг оси. Бокс качнулся. Я перехватил, удержал. Осторожнее.

Серверный модуль. Из динамика на стене бубнило:

«Внимание, проводится техническое обслуживание секции четыре. Внимание, проводится техническое обслуживание…»

— зациклившееся оповещение, снова и снова. Я протащил мимо него носилки и выругался сквозь зубы.

Переход к жилому. Последние двадцать метров. Стеклянный пол, серый камень внизу, мутное небо. Я тащил носилки, и задние ручки скрежетали по по́лу, и плечи горели от усталости — но я тащил.

Жилой модуль.

Я затащил носилки через порог. Руки дрожали. Спина была мокрая. Ноги подрагивали.

— Ольга, медбло́к.

— По коридору налево, третья дверь.

---

Медбло́к жилого модуля — небольшая комната с двумя койками, стеклянным шкафом с медикаментами и диагностическим оборудованием. Всё стандартное, всё работало. Свет горел ровно, ни намёка на мигание. Здесь было тепло. Спокойно.

Я подтащил носилки к койке. Расстегнул бокс. Переложил её на койку — снова поразился тому, какая она лёгкая.

— Ольга, что делать? Медицина — не мой конёк.

— Диагностический сканер — в верхнем ящике слева. Приложи к груди.

Сканер — плоский серебристый диск размером с ладонь. Я приложил. На экране персональника побежали данные: пульс, давление, температура, уровень кислорода в крови.

— Сильное обезвоживание, — сказала Ольга. — Истощение. Гипогликемия. Гипотермия лёгкой степени. Критично, но обратимо. Нужен физраствор внутривенно, глюкоза, витаминный комплекс.

— Ольга, я же не врач.

— Я подскажу. Комплект для внутривенного вливания — в шкафу, вторая полка. Зелёная упаковка. Физраствор — пластиковый пакет с надписью «NaCl 0.9%». Глюкоза — «Глюкоза 5%».

Я открыл шкаф. Нашёл. Руки тряслись — чёрт, ну успокойся, ты же видел, как это делается. В университете был курс первой помощи. Теоретический. Один семестр.

— Ольга, проведи меня пошагово.

— Катетер — тонкая игла в стерильной упаковке. Вводишь в вену на тыльной стороне ладони или в локтевом сгибе…

Я следовал инструкциям. Примерно так же, как на стажировке следовал инструкциям по перепрошивке контроллера — шаг за шагом, не думая, только руками. Протёр кожу антисептиком. Нашёл вену — нелегко, при обезвоживании вены спадаются. Со второй попытки попал. Подключил систему. Физраствор потёк — прозрачная жидкость, капля за каплей.

— Скорость — одна капля в две секунды. Не быстрее — почки ослаблены.

Я выставил зажим. Капля. Пауза. Капля. Пауза.

— Теперь что?

— Теперь ждём. Глюкозу добавим через тридцать минут, когда объём восполнится. Витамины — через час. Сейчас — укрой её. Одеяло должно быть в нижнем ящике.

Я достал одеяло. Накрыл. Подложил подушку под голову. Убрал спутанные волосы с лица — рыжие, тусклые, но живые. Живая.

Блокнот. Он лежал на носилках, раскрытый. Я взял его, закрыл. Положил на тумбочку рядом с койкой. Потом прочитаю. Сейчас — не до того.

Сел на стул. Уставился на капельницу.

---

Двадцать минут. Капельница работала. Я сидел на стуле, уперев локти в колени, и смотрел на прозрачную трубку — капля за каплей, физраствор уходил в вену. Монотонно. Гипнотически. На персональник мигали показатели диагностического сканера: пульс — 112 (высокий, но стабильный), давление — 85/55 (низкое), температура — 35.8 (пониженная), сатурация — 94% (на нижней границе).

Тридцать минут. Я добавил глюкозу — Ольга подсказывала пошагово, я делал. Второй пакет, вторая система.

— Витаминный комплекс — через час, — сказала Ольга. — Пока рано, дай почкам адаптироваться.

Я кивнул. Потом вспомнил, что Ольга видит через гарнитуру, но кивки не всегда различает.

— Понял.

Сорок минут. Цвет лица менялся. Медленно, едва заметно — но менялся. Синева уходила из-под глаз, губы из серых становились бледно-розовыми. Дыхание — глубже, ровнее. Пульс на экране — 104. Уже лучше.

Я сидел и смотрел. Не мог заставить себя уйти. Не мог заставить себя делать что-то другое. Часть мозга — рациональная, тренированная университетом и стажировками — говорила: иди, разбирайся со связью, разбирайся с Владиславом. Каждая минута на счету. Ты наладчик, перед тобой сломанная система — иди и чини.

Другая часть — побольше, поглубже — говорила: сиди. Она тут. Она жива. Ты её вытащил. Если уйдёшь сейчас и что-то пойдёт не так — капельница сместится, давление упадёт, она перестанет дышать — ты себе этого никогда не простишь.

Я остался.

Через час добавил витамины — ампула в систему, ввести медленно. Пульс — 98. Давление — 90/60. Лучше.

Через час пятнадцать она вздохнула. Не тихо и ровно, как до этого, а глубоко, со всхлипом — как человек, который наконец-то вынырнул.

Я подался вперёд.

Веки дрогнули. Ресницы задрожали. Потом — медленно, с усилием — глаза открылись.

Се́ро-зелёные. Мутные, расфокусированные — но живые.

Она смотрела на потолок. Потом — на меня. Взгляд плыл, не мог зацепиться. Моргнула. Ещё раз.

— Ты…голос был сиплый, надтреснутый, как будто она не говорила несколько дней. Наверное, так и было.

— Ты… кто?

— Павел, — сказал я. — Наладчик. Прилетел сегодня.

Она смотрела на меня. Я видел, как информация медленно пробивается через туман — как свет через грязное стекло.

— Наладчик…

— Да. Краткосрочная командировка. Чинить связь. — Я попытался улыбнуться. — Правда, пока не очень получается.

Она закрыла глаза. Я испугался — снова? — но нет. Губы дрогнули. Чуть-чуть. Не улыбка — намёк на улыбку.

— Сработало, — прошептала она.

— Что сработало?

— Свет. Морзянка. Кто-то… заметил.

— Ольга заметила, — сказал я. — Мой ИИ. Через камеру. Она распознала ритм.

— Значит… хоть один ИИ… работает нормально.

Я коротко рассмеялся. Не от радости — от облегчения. От того, что она шутила. Человек, который непонятно сколько просидел в запертой лаборатории и лежал без сознания на полу́ — шутил.

— Как тебя зовут? — спросил я.

— Женя, — сказала она. — Морозова. Технолог.

— Женя, — повторил я. — Всё будет хорошо. Ты в медбло́ке жилого модуля, под капельницей. Еда, вода, тепло — всё есть. Отдыхай.

Она молчала. Я думал — уснула. Но губы едва шевельнулись, и едва слышно:

— Сколько я тут… Какое сегодня число?

— Пятнадцатое апреля. День тридцать пять по журналу комплекса.

Она повернула голову ко мне. Медленно, с усилием — мышцы шеи почти не слушались.

— Я думала…Голос сел, она сглотнула.

— Думала, что никто не придёт.

— Пришёл, — сказал я. — Планировал быстро: прилететь, перезапустить связь, улететь. Не вышло. Но зато живой. И ты — живая. Остальное — потом.

Намёк на улыбку. Или мне опять показалось. Но глаза — се́ро-зелёные, мутные от усталости — чуть блеснули.

— Ты тоже застрял.

— Наглухо. Расскажу завтра. Сейчас — спи.

Она не ответила. Глаза закрылись — но на этот раз спокойно. Не забытьё, не потеря сознания. Сон. Нормальный, глубокий сон измученного человека, который наконец-то знает, что не один.

Я откинулся на стуле. Посмотрел в потолок.

Но я не один.

— Ольга, — тихо сказал я, чтобы не разбудить.

— Слушаю, Павел.

— Спасибо. За морзянку. За то, что заметила.

— Я выполняю свои функции, — сказала Ольга. Помолчала. — Но рада, что успели.

— Я тоже.

Капельница капала. Женя спала. За стенами модуля гудел неисправный комплекс — вентиляция, щелчки автоматики, где-то далеко скрежет думпера.

Мне предстояло много работы. Связь, ИИ, думперы, модули — всё это нужно было решать. Стабилизировать Владислава, обезвредить думперы, разобраться со связью. Вызвать помощь. Выбраться отсюда.

Но сейчас, в эту минуту, единственное что имело значение — это ровное дыхание человека на койке рядом. Капельница. Тишина медбло́ка.

Утром у меня ничего не было. Ни связи, ни надежды. А сейчас — я был не один.